АдвокатЪ 3 (СИ)

— С тебя, Аркадий Ильич, как сыну дворянина и прихожанина нашего, много мы не возьмем, — проговорил отец Василий мягко и отечески. — Только чтобы казне не в убыток. За гербовый лист — пятнадцать копеек. За труд писца и печать церковную положишь рубль серебром. Это меньше, чем с чужих просить, но порядок есть порядок.
Я молча расплатился. Когда чернила высохли, Степан присыпал их мелким песком из жестяной банки, сдул, а затем священник достал из стола тяжелую медную церковную печать на деревянной ручке. Он подышал на нее и с силой прижал к бумаге в двух местах: под текстом и на подписи. Потом поставил размашистую подпись.
  
— Вот, держи, Аркадий Ильич, — он протянул мне сложенный лист бумаги. — Не помни лиха. За батюшку твоего я сегодня свечу поставлю и панихидку отслужу, не сомневайся. А ты заходи, на Пасху-то, причастись. Скоро уж, Светлое Воскресенье.
Я вышел на воздух. Версия Анны подтвердилась. Пожалуй, теперь у меня появился повод нанести визит заезжему доктору Штольцу. Если раньше я не собирался получать справку о душевном и физическом здоровье, то сейчас она послужит отличным поводом для нашего разговора.
Уездная врачебная управа помещалась в старом каменном доме с облупившимися колоннами. В сенях пахло вовсе не медикаментами, как я ожидал, а кислой капустой, карболкой и сырым деревом.
Я поднялся на второй этаж, стараясь не касаться перил, липких от лака и времени. Губернскому доктору, как важной персоне, отвели угловой кабинет с окнами на два света. Дверь была приотворена.
Доктор Штольц оказался рослым, с седеющими висками, выбритым лицом и холеными бакенбардами, которые делали его похожим на англичанина. Пахло от него не больницей, а дорогим табаком и лавандовой водой. На столе, среди склянок и реторт, стоял дорожный несессер красного дерева. Печать и пресс-папье лежали наготове.
— Аркадий Ильич Голенев, полагаю? — он мельком взглянул на меня поверх золотого пенсне и тут же вновь уткнулся в бумагу. — Я ждал вас еще вчера.
Я сел на предложенный венский стул с протертым сиденьем и положил котелок на колено.
— Я по поручению Сергея Аполлоновича, — сказал я. — Мне надо получить медицинское свидетельство о здравии и, так сказать, отсутствии меланхолии…
— Да-да, я знаю, — перебил меня доктор и потянулся к перу. — Эмансипация — дело благое. Юноша с вашим положением должен сам распоряжаться капиталами.
— Я весьма признателен вам за быстроту, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески наивно. — Особенно в такую погоду. Вы ведь, говорят, проездом? Путь, верно, держите в губернию?
— Да, в Симбирск, но крюк изрядный пришлось сделать, — не отрываясь от писанины, сказал доктор. — Работы много, эпидемия скарлатины, знаете ли.
Я чуть подался вперед, разглядывая его дорожный саквояж.
— Удивительное дело, герр Штольц, — я нарочно использовал немецкое обращение, чтобы польстить ему или чуть сбить с толку. — Ваше ремесло — это ведь, по сути, высшая юриспруденция природы. Вы, как и мы, правоведы, имеете дело с фактами, уликами и свидетельскими показаниями. Только наши улики — слова и бумаги, а ваши — тело и симптомы.
Штольц поднял голову. Сравнение пришлось ему по вкусу. Он кивнул, поправляя манжет:
— Остроумное замечание. В чем-то вы правы. Диагностика требует дедукции.
— Вот и я о том же, — я позволил себе легкую, почти светскую улыбку. — Но есть одна правовая коллизия, которая меня, как будущего юриста, крайне занимает. И в связи с вашим приездом, я вспомнил о ней. Боюсь, мой опекун, человек старой закалки, не разделяет моей любознательности, и я не хотел бы, чтобы он знал о моих праздных расспросах. Но вы, как человек науки, надеюсь, отнесетесь к этому снисходительно.
— Спрашивайте, молодой человек, — он отложил перо, довольный тем, что я признаю его «человеком науки», а не просто лекарским ремесленником.
— Я недавно разбирал фамильный архив, — я говорил медленно, тщательно подбирая слова, как будто речь шла о сухом правовом казусе. — И наткнулся на врачебное свидетельство о смерти моего покойного отца, Ильи Аркадьевича Голенева. Подписано оно вами.
Штольц чуть нахмурился, но остался спокоен.
— Примите запоздалые соболезнования, — сухо вставил он.
— Благодарю. Дело не в печали, дело в юридическом казусе, — я сделал вид, что меня чрезвычайно увлекла формальная сторона вопроса. — Видите ли, в свидетельстве, выданном вами, причина смерти указана как «тифозная горячка». Диагноз, безусловно, исчерпывающий.
— Именно так и было, — Штольц вновь взялся за ручку, желая поскорее закончить разговор, но я еще не начал. Получив подтверждение своему предположению, я продолжил.
— Но вот какая странность, господин доктор, — я изобразил на лице недоумение прилежного студента, нашедшего ошибку в сенатском указе. — Я сопоставил даты. Мой отец скончался в десятом часу вечера. А свидетельство о смерти, согласно журналу исходящих бумаг врачебной управы, было выписано вами уже на следующее утро. И более того, в тот же день, поздним вечером, в доме моего отца, согласно полицейскому протоколу, случился пожар во флигеле. Сущая мелочь, к смерти отношения не имеющая, но я подумал: какая удивительная оперативность! В доме суматоха, пожар, кончина хозяина, а вы успеваете провести осмотр, опознать инфекционную горячку — болезнь, которая, как пишут в медицинских руководствах, требует тщательнейшего наблюдения за развитием сыпи, измерения температурной кривой в динамике, а в идеале и патологоанатомического вскрытия для обнаружения характерных язв в тонкой кишке, — и все это меньше чем за сутки. Должно быть, вы обладали какими-то особыми, передовыми методами диагностики? Или, быть может, тифозная горячка протекала у отца настолько стремительно, что картина болезни открылась вам, что называется, с одного взгляда?
  
Глава 21
 
Я замолчал и посмотрел на него с выражением самого искреннего восхищения. Мой тон был до омерзения вежлив и полон почтения. Говорил я без запинок, выдавая вместо фактов эту импровизацию. Но судя по его побагровевшему лицу, я попал в самое яблочко, хотя и не назвал ни единой даты.
Пенсне слетело с переносицы и повисло на цепочке. На лице — мучительная работа мысли и даже ни тени сомнения в том, что въедливый юнец ни разу в глаза не видел этого документа. В котором стоит его подпись.
Он не может сказать, что ошибся датой — это подлог. Не может сказать, что вскрытия не было вовсе и тифа он в глаза не видел — это уголовное преступление. Было почти слышно, как скрипят шестеренки в его голове, придумывая логичное оправдание.
Он заговорил быстро, нервно постукивая пальцами по столешнице:
— Ах, вот вы о чем. Понимаю ваше юридическое смущение. Но медицина, юноша, не всегда укладывается в ваши римские догмы. Вскрытия в полном смысле этого слова я, разумеется, не производил.
Я удивленно вскинул брови:
— Но как же? При инфекционной горячке — и без вскрытия? Без исследования брюшной полости? Это же ювелирная работа — вот так, на глаз, определить тиф, да еще и исключить всякую иную причину скоропостижной смерти!
Штольц наклонился ко мне и понизил голос. Он смотрел на меня как на сообщника, которому сейчас откроют страшную, но выгодную тайну.
— Вы должны понять, молодой человек. Меня вызвали уже post factum. Картина была… не вполне типична для тифа, тут вы правы. Но поймите и другое. Ваш опекун был вне себя от горя. Ваш отец был найден без признаков жизни. Вокруг никого, только запертая дверь. И ни малейших следов сыпи, никакой предшествующей лихорадки, о которой говорила бы прислуга. Но ведь нужно было выдать свидетельство, чтобы по-христиански похоронить человека, а не отдавать тело на поругание в анатомический театр! Я пошел навстречу вашему опекуну, чтобы не травмировать родных, и указал тифозную горячку — болезнь, от которой, увы, умирают часто и которая не вызывает лишних вопросов у полиции. В этом был акт гуманизма!