АдвокатЪ 3 (СИ)

— Третий документ, — я взял следующий лист, — это уведомление самому Хворостинину. Я пишу его нарочито сухим, официальным языком: «Милостивый государь, в ответ на Ваше требование о переносе забора, уведомляю, что право собственности на означенный участок оспаривается, и мною подано соответствующее прошение в городскую управу. Впредь до решения дела прошу Вас воздержаться от любых действий, нарушающих существующие границы владения». Это мы отправим заказным письмом с уведомлением о вручении. Пусть знает, что дело перешло в официальное русло.
  
Пока чернила сохли, я взял Анну Захаровну за руку, чтобы она успокоилась и запомнила инструкцию.
— Теперь слушайте главное: что говорить, когда вы подадите бумаги. Это совсем не страшно. Приходите в приемные часы, с десяти до часу. Поднимаетесь на второй этаж, там будет дверь с табличкой «Присутствие по земельным делам». Заходите, не робея. Там будет сидеть столоначальник или его помощник. Вы подаете прошение и говорите спокойно, с достоинством: «Ваше благородие, я вдова протоиерея Смирнова, владелица дома на Малой Соборной, желаю утвердить право на мою собственность по давности владения. Вот документы: завещание мужа и план, им составленный. Свидетели готовы подтвердить». Всё. Ничего лишнего. Ни слова о Хворостинине — о нем написано в бумаге. Если спросят, почему раньше не оформляли, ответите: «Покойный муж хотел сам, да не успел, а я, по незнанию, всё откладывала». Это поймут. Затем спускаетесь этажом ниже, в архивный стол, и подаете запрос. Здесь ещё проще: «Прошу выдать копии планов и разъяснение». Они обязаны ответить в течение двух недель.
Анна Захаровна слушала, беззвучно шевеля губами, повторяя про себя. Потом вдруг встрепенулась:
— А если этот, как его, столоначальник, накричит? Или бумагу не примет?
— Не накричит, — я улыбнулся, — во-первых, перед ним будет вдова протоиерея, а не просительница из подворотни. Во-вторых, бумага составлена по всей форме, на гербовой бумаге, с четкими ссылками на законы. Такие прошения принимают без возражений. Но если вдруг — просто отдайте в окошко, там обязаны зарегистрировать и выдать расписку. Расписку храните пуще глаза.
Она вдруг прослезилась и, достав из рукава платочек, утерла глаза.
— Аркадий Ильич… Да вы мне как сын. Истинно, Господь вас послал. И за флигель, и за это… Век за вас молиться буду.
— Полно, Анна Захаровна, — я смутился и стал собирать бумаги. — Я всего лишь делаю свое дело. И к тому же, должен же я оправдать ваши щи и гречневую кашу.
— А ежели в планах этих архивных обнаружится, что земля та и впрямь городская? — вдруг спросила Анна Захаровна.
— Тогда дело станет сложнее, — не стал отрицать я. — Но не превратится в безнадежное, так что за вашу яблоню и колодец мы еще поборемся.
— Ох, батюшки, — Анна Захаровна вздохнула и сжала в руках папку.
В клубе приказчиков давали завтрак в честь прибытия пароходной инспекции, и оттого на широкой каменной лестнице было шумно и душно. Пахло табаком, сукном, одеколоном. Я же стоял на крыльце, вдыхая свежий, совсем неапрельский холодный воздух с Волги.
Пролетка остановилась, и из нее выбрался Сычев. Он был в пальто нараспашку, несмотря на ветер, и в цилиндре. Увидев меня, он не улыбнулся в своей всегдашней манере, а лишь дрогнул бровью.
— Господин Голенев! — он чуть растянул гласные, словно пробуя мое имя на вкус, и протянул мне пухлую руку в желтой лайковой перчатке. — Признаться, не ожидал, что вы будете искать со мной встречи.
Я пожал его руку, чувствуя, как стальная хватка скрывается за мягкостью перчатки.
— Время вносит коррективы, господин Сычев, — ответил я. — Иногда выгоднее забыть старые обиды.
Я поймал его цепкий взгляд. Сычев хмыкнул и, подхватив меня под локоть, увлек за собой в распахнутые двери клуба.
— «Выгоднее» — мое любимое слово, молодой человек. Пойдемте. Нечего на сквозняке мяться. В кабинете потолкуем, кофейку горячего спросим. Зябко нынче.
Мы прошли через общий зал. Там, за длинными столами под газовыми рожками, уже расселись купцы и инженеры-путейцы. Гул стоял страшный. Щелкали замки портфелей, звенели рюмки, кто-то в углу, размахивая телеграфным бланком, что-то доказывая соседу. Сычев вел меня сквозь эту толпу, как ледокол, слегка наклоняя голову и не отвечая на поклоны.
Кабинет был небольшим, но уютным: темные дубовые панели, тяжелые портьеры и широкая оттоманка, на которую Сычев небрежно бросил пальто. У стены стоял сервированный столик — дымящийся кофейник, графин с коньяком «Финь-Шампань» и легкие закуски: сыр, балык, икра во льду.
— Присаживайтесь, Аркадий Ильич, без чинов, — Сычев опустился в кресло. — Кофею? Или для сугреву чего покрепче? Вы уж простите, что без водки. Для серьезного разговора голова нужна ясная. А разговор, чую, будет серьезный.
Я сел напротив, стараясь не смотреть на балык, хотя после конторской беготни во рту было пусто. Взял чашку кофе, благодарно кивнув.
— Я много думал, господин Сычев, — начал я, помешивая ложечкой густую черную жижу и глядя не на собеседника, а в чашку. — Всю зиму думал. Легко быть благородным, когда у тебя есть имение, доходы и положение. А когда ты сирота, живешь из милости у опекуна, переписываешь прошения за гроши… Поневоле пересмотришь взгляды.
Сычев молчал. Я поднял глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, и вертел в пальцах дорогую сигару, не зажигая ее. Лицо его было непроницаемо. Маску своего панибратского радушия он отбросил и сейчас внимательно меня изучал. Сычев умен. Так что играть мне нужно было как можно более достоверно.
— Я ведь чего пришел, — я горько усмехнулся и отпил кофе. — Враждовать с вами — себе дороже. Я понял. Вы человек оборотистый, сильный. У вас связи. А я со своей дворянской спесью только и умею, что палки вам в колеса совать, как давеча с делом вдовы Ведерниковой вышло.
Я видел, как в его глазах мелькнул огонек. Пока еще не доверия, нет. Скорее профессионального интереса. Сычев положил сигару на стол и налил себе коньяку на два пальца.
— Красиво излагаете, Аркадий Ильич, — произнес он вкрадчиво. — Только позвольте мне быть откровенным. Не верю я вам. Вы тогда так ловко всю мою комбинацию развалили, что у меня волосы дыбом встали. И вдруг — «каюсь, выгоднее дружить». Где подвох?
Вот он, опасный момент. Я заставил себя рассмеяться. Открыто, с досадой.
— Подвох в том, что мне семнадцать, и я хочу пожить как человек, а не как приживалка в конторе опекуна, — сказал я. — Я устал бояться будущего и не хочу остаться на обочине. Только, — я поднял палец, давая понять, что перехожу к главному, — я не хочу в Сибирь или на каторгу. И не хочу, чтобы от меня шарахались знакомые дамы. Репутация, господин Сычев. Я готов быть вашим другом, готов помогать… советами, бумагами, подписью. Но я должен быть чист перед законом.
— Чист перед законом… — повторил Сычев задумчиво и наконец-то раскурил сигару. Синеватый дым поплыл к потолку. — А ведь это я понимаю. Человек без репутации — не человек, а так, плесень. Что ж… — он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось очень близко. — Допустим, я вам поверю. Что вы хотите взамен? Просто дружбы? Или дружбы с процентами?
— Прежде всего, я не хочу быть мальчиком на побегушках вроде Никиты, — твердо сказал я. — Раз уж я к вам пришел, то я хочу научиться быть… деловым человеком. Сам. Перестать быть пешкой в чьей-то игре и стать игроком.
— Вооот как, — протянул Сычев, и глаза его в этот момент сверлили мое лицо так, будто хотели пробиться внутрь черепа.
  
— Я хочу быть вашим компаньоном, — твердо сказал я. — В том деле, что касается моей же земли. Вы получите мои подписи, добровольные и без судебных тяжб. Я получу свой процент от будущих прибылей. И я хочу сидеть вот в таких же кабинетах и есть такой же балык, не выклянчивая денег у опекуна.
Сычев смотрел на меня долго, не мигая. Он думал. Просчитывал. Я буквально слышал скрип шестеренок в его голове.