АдвокатЪ 3 (СИ)

Минус Сычев, он засел в «Волжском Парнасе» и уходить явно не собирался.
Минус Дарья и рыжеусый. Мазурин?
Минус дворник.
Остается только толстый Морозов.
Я не торопился выходить из-за поленицы, наблюдая за окнами.
Занавеска снова колыхнулась. В окне появился темный силуэт. И на подоконник встал горшок с белеющим цветком.
Но буквально через секунду девичьи руки его убрали.
  
Я вышел из своего укрытия и тихонько свистнул.
Рама приоткрылась со сдержанным скрипом. В проеме показалось бледное лицо сестры — тонкие черты, темные брови, встревоженные глаза. Она была без платка, русые волосы небрежно собраны на затылке. Увидев меня, Анна выдохнула с облегчением, но тут же прижала палец к губам.
— Аркаша… — зашептала она, чтобы кто-нибудь из любопытных соседей не услышал. — В доме никого нет, но меня заперли. И я не знаю, когда они вернутся.
«Никого? — подумал я. — Но куда же делся Морозов?»
— Я могу пробраться внутрь, — сказал я. — Парадную дверь они заперли, но может черный ход не закрыли…
— Аркадий… Ты что, не помнишь? — В ее тоне смешались изумление и внезапная, острая обида. — Мы же детьми… да через оранжерею! Маменькину пристройку! Ты же сам показывал мне лаз, когда мы в прятки играли. Он выводит прямо в чулан под лестницей! Ты что, головой ударился?
— Да, точно, как я мог забыть! — ответил я. Ну да, это же когда-то был мой дом. Я должен знать его, как свои пять пальцев. Вот только аркашкина память больше не приходила мне на помощь, приходится самому выкручиваться.
— За домом Сытиных собака, — быстро добавила она, с тревогой глядя вниз. — Злющая. Иди дворами, мимо старого колодца. И не шуми, Христа ради!
В соседнем доме хлопнула дверь, Анна спешно прикрыла окно.
Я выждал несколько секунд и двинулся вдоль стены. Пробираться дворами, мимо колодца — легко сказать. Местность я знал лишь теоретически. Немного полагался на чутье — на мышечную память.
За домом, за голыми кустами сирени, действительно обнаружился проход между покосившимся сараем и кирпичной стеной соседнего участка. Узкий, как гроб, заваленный прелым прошлогодним листом и каким-то битым кирпичом. Пахло кошками и сыростью. Где-то справа, и впрямь, глухо забрехала собака, но быстро умолкла — видимо, на привязи. Я двигался почти на ощупь, выставив руки вперед. Пальцы наткнулись на склизкий мшистый сруб. Старый колодец. Значит, верно.
Дальше — низкая калитка, на удивление не запертая. Я толкнул ее плечом, и она подалась с протяжным, ржавым стоном. За калиткой начинался сад. Голые, раскидистые яблони тянули к небу черные ветки. Под ногами хлюпало. Я ступал осторожно, выбирая места, где земля казалась плотнее, обходя предательски блестевшие лужи.
И вот она — оранжерея. Вид у пристройки был заброшенный, мертвый. Теперь же это был просто длинный каменный короб, вросший в землю. Оранжерея требовала ухода и присмотра. Недосуг оказалось Сергею Аполлоновичу с ней возиться.
С задней стороны, почти скрытая разросшимся кустом, темнела низкая дверь. Не дверь даже — люк.
Пальцы скользили по мокрому дереву, пока не наткнулись на массивное железное кольцо.
Я потянул. Тяжелая крышка подалась неожиданно легко — видно, старый механизм был сделан на совесть. Снизу пахнуло ледяной сыростью и чем-то затхлым, как из склепа. Пахло погребом, землей и старым деревом. Я помедлил лишь мгновение, прислушиваясь.
Я спустился ногами вперед, нащупав крутые каменные ступени, уходящие во тьму. Внутри было абсолютно, непроглядно черно. Я двинулся вперед, вытянув руку. Стены — шершавый, холодный кирпич. Где-то капала вода. Воздух был спертым и тяжелым. Пахло грибами. Я шел, считая шаги. Лаз должен вывести к старой котельной, а оттуда — через угольный чулан — в подлестничное пространство. Логично. Для усадьбы такого размера — типичная планировка.
Через пару десятков шагов я наткнулся на препятствие. Стена. Тупик? Нет, просто лаз сворачивал под прямым углом. Согнувшись в три погибели, я протиснулся в узкий проем. Сверху что-то посыпалось — не то песок, не то сухая известка.
Дальше проход расширился. Глаза, привыкшие к темноте, различили слабый, едва уловимый свет. Ступени, ведущие вверх. Деревянная дверь, обитая ржавой жестью. Я толкнул ее, и дверь, дрогнув, открылась.
Пыль. Запах старой золы и сухого дерева. Чулан под лестницей. Сквозь щели в стене пробивался тусклый свет — видимо, второпях забыли погасить лампу. Я выпрямился, переводя дыхание, и отряхнул с колен грязь и паутину. Теперь наверх. Найти комнату Анны.
Я прислушался. Тишина. Только ветер гудит в печной трубе да половицы где-то наверху тихо поскрипывают сами по себе. Пора. Я осторожно взялся за ручку двери, ведущей в коридор, глубоко вздохнул и шагнул в темное нутро родного, но такого чужого дома.
«Два засова», — вспомнил я слова Дарьи, когда шел мимо дверей второго этажа. Засовы оказались только на одной, самой крайней.
Инстинктивно стараясь не шуметь, я отодвинул задвижки.
— Аркаша! — Анна сначала порывисто обняла меня, потом отпрянула. — Не надо тебе было приходить…
— У нас не так много времени на реверансы, — сказал я, прикрывая дверь. — Прежде всего, я не верю тому, что о тебе болтают. Но мне нужно знать правду. Что происходит, Анна? Ты приехала в город с Морозовым, следила за Сычевым и Дарьей, но при этом они держат тебя пленницей, а Сергей Аполлонович с супругой намекают, что ты виновна в смерти отца. Скажи, как всё было? Только правду.
— Правду… Правда, Аркаша, страшнее их грязных сплетен, — Анна присела на край своей кровати. Ее темница была все же уютнее моей клетушки в доме Сергея Аполлоновича. — Ты вырос. Ты имеешь право знать. Садись. В ногах правды нет, а у меня они уже и не держат толком.
Я присел на мягкий пуфик у зеркала. Свет одинокой свечи бросал теплые блики на деревянные панели стен, на вышитые цветами шторы и узорчатое покрывало на кровати.
— Когда папа умер, это не был просто тиф, как написал лекарь, — сказала сестра. — И уж точно не Волга, как сказал Сычев в гостинице. В ту ночь у него был гость. Я сидела у себя, вышивала бисером, но услышала крик. Не громкий, а сдавленный, будто человеку зажали рот. Я спустилась, но Сергей Аполлонович уже стоял в дверях кабинета и сказал, что папе дурно, чтобы я не смела входить. А наутро отца не стало. И бумаги с его стола исчезли. Те самые планы железной дороги, право отчуждения земель под ветку… папа был против, считал проект разорительным для уезда и дутым.
Я слушал сбивчивую речь сестры, не перебивая.
— В то утро я не плакала, Аркаша, — продолжала Анна. — Я смотрела на руки Сергея Аполлоновича. Они дрожали, а на манжете была бурая капля. Он сказал, что я теперь должна молчать и молиться, иначе «с мальчиком может случиться несчастье». Это он про тебя. И я решила бежать.
Анна говорила быстрым шепотом, взгляд ее был направлен в пустоту, словно она заново переживала то, о чем мне рассказывала.
— Я забрала из шкатулки мамины серьги, больше у меня ничего не было, — пальцы Анна вцепились в бахрому на скатерти. — Ночью, в конце апреля, когда Волга вскрылась, я ушла через сад, спустилась к дебаркадеру. Была гроза, молнии били в колокольню. Я заплатила рыбакам, чтобы доставили меня на левый берег. Оттуда, в мужском платье, на телеге до Казани. Спала на постоялых дворах, забившись в угол, как мышь, чтобы никто не тронул. В Казани думала найти частного поверенного, но кому нужна девица с серьгами против миллионщика? Меня высмеяли.
Тогда я решила пробираться в Москву, искать правду там. Но в пароходстве, на пристани, меня узнал приказчик Морозова. Узнал, несмотря на мой затрапезный вид. Доложил хозяину. Морозов нагнал меня уже в Нижнем. Он предложил сделку: «Барышня, у вас нет ни денег, ни имени. Будьте моей спутницей, создайте мне респектабельность в обществе, и я обеспечу вам и вашему брату достойную жизнь». Он врал, конечно. Но я согласилась на эту роль. Подумала, что если буду рядом, то смогу найти улики и доказать, что это они с Сергеем Аполлоновичем убили отца.