АдвокатЪ 3 (СИ)
Нашли Слепнина.
Не получилось запугать Аркашку?
Пришли с улыбками и лестью.
Но каждое такое маневрирование отнимает время и ресурсы от главного.
Как они себя поведут, если прочитают в «Сплетнике», что ящики пустые?
Мне это неизвестно, но реагировать они будут в любом случае.
И вряд ли соберут манатки и сбегут, слишком близко их «большой куш».
Не очень я люблю ловить рыбу в мутной воде, конечно.
Слишком много случайностей. Но и возможностей у меня не миллион, прямо скажем, так что пользоваться буду тем, что имею.
Я забрался под одеяло и вытянулся на жестком сундуке. Уже завтра я буду ночевать в гораздо более комфортных условиях.
Маленькая каморка в доме Сергея Аполлоновича словно решила вывалить на меня весь ассортимент возможных неприятностей. Поскольку днем было тепло, печь почти не топили, и моя конура выстудилась практически до «забортной» температуры. А ночью погода испортилась, завыл ветер, с неба хлынула мешанина дождя и снега. В щели задувал стылый сквозняк, под окном натекла лужа.
Согреться никак не получалось, продрог просто до костей. Под завывания ветра заснуть мне удалось едва ли на пару часов, к утру все тело было как деревянное, мысли в голове путались.
Нет, определенно решение перебраться в нормальное жилье было верным…
С рассветом ночная буря утихомирилась, и даже солнце выглянуло.
Я размялся, приводя в чувство окоченевшие конечности. Но согреться получилось только после второй чашки горячего сбитня у Пелагеи.
Я вернулся в комнату и осмотрелся. Вещей у меня было не так уж и много, даже на внушительный узел не наберется. Из габаритных — только одеяло, за которое низкий поклон понимающей Софье Ильиничне. Сменное белье… Я перебрал несколько предметов. Сразу выбросить? Или все же оставить на всякий случай? Мало ли, придется по дому помочь или что… Да и до лавок, что мне Миллер посоветовал, я пока еще не дошел.
Ладно, выбросить — никогда не поздно!
Я собрал все свои вещи, связал их в узел и вышел из дома еще до открытия конторы.
Задерживаться в своем новом жилище я не стал. Обживание новой квартиры могло и подождать. Сначала дела.
Я направился в центр, на Дворянскую улицу, к заволжскому почтовому отделению. С усмешкой поймал себя на том, что обхожу и перескакиваю лужи я уже с такой привычной ловкостью, словно всю жизнь только тем и занимался, что перемещался по городу с немощеными дорогами в весеннюю распутицу. Поднялся на крыльцо вслед за субтильным юношей студенческого вида. И оказался в длинном помещении, перегороженном дубовым барьером, отполированным до блеска локтями и рукавами посетителей. Вдоль стены, от пола до потолка, высились стеллажи, разделенные на множество пронумерованных клеток-«гнезд». В одних лежат пачки писем, перевязанные крест-накрест бечевкой. В других виднеются тяжелые кожаные баулы с блестящими медными бляхами и внушительными замками — почтовые сумки на Москву, Нижний, Казань.
За барьером восседал главный приемщик — степенный мужчина лет пятидесяти в форменном двубортном сюртуке темно-зеленого сукна с золотыми пуговицами, на которых выдавлены два скрещенных рожка. К нему, несмотря на ранний час, уже выстроилась очередь.
Но у окошечка для заказной и денежной корреспонденции пусто.
Значит ждать не придется.
— Честь имею, — обратился я к пожилому скучающему клерку и положил на стойку конверт. — Позвольте отправить заказным, в губернию.
Тот поджал губы, придирчиво осмотрел конверт со всех сторон, потом посмотрел на меня, поправил очки и положил конверт на весы.
— Тринадцать граммов, — сказал он. — Вес не превышен, по общему тарифу. С вас восемь копеек за иногороднее закрытое письмо плюс семь за заказ, итого пятнадцать.
Не дожидаясь ответа, он макнул ручку с тонким пером в чернильницу и четко вывел на конверте в верхнем левом углу номер отправления, а ниже вес и сумму сбора. Затем из особой книги, лежащей на конторке, он ловким движением вырвал квитанцию с корешком и продублировал на ней номер.
Я выложил на блюдце пятнадцать копеек, наблюдая, как приемщик зажигает от стоящей тут же керосиновой лампы тонкую свечу. Сургучная палочка кирпично-красного цвета начала таять, роняя тяжелые капли на клапан конверта. Чиновник с видимым удовольствием приложил к пылающей лужице казенный штемпель. Раздалось легкое шипение, и на конверте остался идеально четкий рельефный оттиск двуглавого орла с почтовыми рожками.
— Благодарю, — кивнул я. Расписался в регистрационной книге и спрятал квиток во внутренний карман.
Я направился в сторону старого Гостиного двора, решив сделать крюк по центральным улицам. После ночной непогоды улицы опять развезло, так что пробираться переулками могло не только времени отнять больше, но и потом придется отмываться еще полдня.
Могучую фигуру «гренадерши» я заметил издалека. В одной руке она несла младенца, а за другую цеплялся слегка оробевший от уличного шума Захарка. Варвара Никаноровна решительным шагом направлялась к канцелярии исправника.
«Покупка одежды может подождать», — решил я и незаметно последовал за ней. Проскользнул в приемную, быстро свернул в бок, сел на жесткую скамью и развернул перед лицом «Торговые заметки».
Варвара Никаноровна подошла к стойке и выложила на нее свое прошение.
— Что это еще вы мне тут подсовываете⁈ — раздался насмешливый голос.
— Так это… Жалоба же… Мужа моего как утоплого опознали… — растерялась Варвара Никаноровна.
— Раз опознали, значит утоп! — раздался второй голос. — Свечку за упокой поставь, а сюда нечего ходить…
— Да какую же свечку, коли он живой! — возмутилась Варвара Никаноровна. — Вот тут все написано!
— Ты читать-то умеешь? — снова второй голос.
Раздался двухголосый гогот.
— Что вы делаете? Это не по людски же… — почти со слезами пробормотала Варвара Никаноровна.
Раздался треск разрываемой бумаги. Я поднялся со скамьи и вошел в главное помещение канцелярии.
За барьером восседал письмоводитель с крысиным лицом и тонкими усиками, а рядом стоял помощник пристава — оба ухмылялись, глядя на растерянную, раскрасневшуюся Варвару Никаноровну, у ног которой белели клочки её прошения. Младенец заорал, Захарка испуганно озирался.
Глава 15
— Что же это делается-то?.. — растерянно проговорила Варвара Никаноровна, глядя на клочки бумаги перед барьером.
— Давай-давай, деревещина, топай отсюда! — грубо оборвал ее письмоводитель. — На господина станового пристава вздумала бочку катить!
— Сударыня, — произнес я, слегка поклонившись Варваре Никаноровне, словно мы едва знакомы, — я невольно слышал ваш разговор. Кажется, эти господа отказываются принять заявление, потому что фигурантом в нем является господин становой пристав?
— Не твоего ума дело, молокосос! — огрызнулся письмоводитель. — Шли бы вы отсюда…
— Отчего же не моего? — я невозмутимо извлек из сюртука сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. — Я как раз иду от господина товарища прокурора Симбирского окружного суда. Он изволил прибыть в город по делу о превышении власти чинами местной полиции и просил меня засвидетельствовать: не испытывает ли кто из обывателей затруднений при подаче жалоб на становых приставов. Вижу, испытывают.
Улыбки с лиц чиновников сползли мгновенно. Помощник пристава шагнул было к барьеру, но я, не повышая голоса, продолжил:
— Вы только что уничтожили письменное обращение, что по статье 341 Уложения о наказаниях составляет должностное преступление. А отказ в принятии жалобы на полицейского чина — это прямой повод для вмешательства прокурорского надзора. Я полагаю, господа, мы поступим так. Сейчас вы соберете все обрывки — вот так, аккуратно — и склеите их на чистом листе, сделав надпись о том, что документ был разорван по недоразумению в вашем же присутствии. Затем зарегистрируете его в книге входящих, поставив сегодняшнее число. А я, как случайный свидетель, припишу внизу свою фамилию… — он сделал паузу и добавил с ледяной учтивостью, — впрочем, моя фамилия вам не нужна; достаточно будет, если вы укажете: «в присутствии стороннего лица, пожелавшего остаться неизвестным». И поверьте, господин товарищ прокурор с гораздо большим удовольствием прочитает это дело, нежели жалобу на вас, поданную завтра утром.