АдвокатЪ 3 (СИ)

— Сергей Аполлонович! — воскликнул я, сделав максимально опечаленное лицо.
— А? — Сергей Аполлонович вздрогнул и повернулся ко мне. — Что случилось, Аркадий?
— Терентий Лукич… — упавшим голосом сообщил я. — Я сегодня пришел к нему за справкой, а он — ни в какую! Уперся и все тут. «Не дам, говрит, даже не проси!»
Я положил на стол перед Сергеем Аполлоновичем бумагу, написанную Терентием Лукичом.
  
— Что значит, «отказано»⁈ — воскликнул Сергей Аполлонович, пробежав текст быстрым взглядом. — Вот ведь склочник старый! Что еще он сказал⁈ Что еще у него за источники такие⁈
— Он мне не сообщил, — я вздохнул. — Сказал «поговаривают». А раз, мол, поговаривают, то справка такая ему может боком выйти, ежели злоупотребления все-таки вскроются.
— Проклятье! — Сергей Аполлонович швырнул справку на стол и с силой грохнул по ней кулаком. Руки его затряслись от ярости. — Да что он возомнил о себе, крыса канцелярская⁈ Я найду на тебя управу… Я тебе такое устрою…
— Сергей Аполлонович, — тихо и жалобно проговорил я. — А может… Может нам нет такой уж нужды спешить?
— Что⁈ — Сергей Аполлонович повернулся ко мне, глаза его яростно сверкнули.
— Я подумал, что… — негромко продолжил я. — Вы только не сердитесь… Но ежели дворянская опека надумает ревизию учинить, то может нам с вами следует к ней подготовиться?
— Что ты там бормочешь⁈ — Сергей Аполлонович снова заходил из стороны в сторону. — «Поговаривают…»
— Сергей Аполлонович, вы обещали ввести меня в курс дела управления моим имением, — громче и увереннее сказал я. — Я думаю, что нам следует вместе поехать в имение и учинить ревизию. Это поможет мне быстрее разобраться в том, что там и как устроено. Заодно и в порядок все приведем, чтобы когда ревизия нагрянет, они ни одного нарушения обнаружить не смогли…
Сергей Аполлонович молча смотрел на меня. Глаза его метали молнии, а смысл моих слов будто не сразу, но все же доходил до его рассудка.
— Не выдумывай! — резко бросил он. Но тут же спохватился и попытался взять себя в руки. — Ты не понимаешь…
— Так я же и хочу понять! — с радостным энтузиазмом заявил я. — Эмансипация — это очень серьезный шаг. И со своей стороны я хотел бы к нему тщательно подготовиться. Терентий Лукич нам отказал, хорошо. Значит направим другое прошение. Чтобы провели полную ревизию. А когда они не найдут никаких нарушений, можно будет подать на дворянскую опеку гражданский иск о защите чести и достоинства…
Щека Сергея Аполлоновича задергалась. Взгляд метнулся с моего лица на бумагу от Терентия Лукича, потом на зеркало. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы усмирить свои эмоции.
— Аркадий, — уже тише и почти спокойным тоном сказал он. — То, что ты предлагаешь — это очень разумно и правильно. Признаться, я удивлен, услышав от тебя такие рассуждения. Я… Я не ошибся в твоей эмансипации, ты говоришь совсем как взрослый… Даже… Даже мудрее, чем рассуждают некоторые взрослые.
Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. И снова принялся ходить из стороны в сторону, словно пытаясь быстро придумать причину, по которой предложенный мной план реализовать невозможно.
Наконец он остановился, снова повернулся ко мне, и лицо его просияло.
— Аркадий Ильич! — широко, но натянуто улыбнувшись, сказал он. — Вы посмотрите, который час! А мы с вами все о делах! Знаете что? У меня есть превосходная идея! Я велел Пелагее подавать ужин в гостиной. Не соблаговолите ли присоединиться ко мне и моей благоверной?
  
Глава 14
 
Гостиная дома Емельяновых тонула в мягком, маслянистом свете лампы под зеленым абажуром. Пахло печеным тестом, грибным бульоном и еще чем-то сладким, ванильным даже обои в цветочек пропитались этим запахом насквозь.
Я стоял у буфета и чувствовал, как напряжение, возникшее в конторе во время разговора о ревизии, никуда не делось. Оно просто перетекло из-за дубовой двери в эту комнату.
Сергей Аполлонович старательно делал вид, что ничего не произошло. Он шумно потирал руки, хотя в комнате было почти жарко натоплено, и обратился к жене подчеркнуто радушным тоном.
— Душенька, Аркадий Ильич составит нам компанию, — сказал он. — Надеюсь, твои хлопоты позволят нам потесниться за столом?
Вера Никодимовна сидела в кресле с прямой спиной, и пухлые ее щеки побледнели от плохо скрываемой досады. На ее круглом, блестящем в свете лампы лице читалось ясное: «Глаза б мои тебя не видели». Она дернула головой, и рюши на ее домашнем капоте затрепетали.
— Что ты, Серж, какие могут быть стеснения? — голос ее прозвучал так, будто кто-то провел гвоздем по фаянсовой тарелке. — Только предупредить надо загодя. Таська! Таська, поди сюда!
Таська вбежала, вытирая руки о передник, и Вера Никодимовна обрушила на нее всю силу своей хозяйственной досады:
— Где прибор для Аркадия Ильича? Сколько раз говорено: ежели гость к ужину, ставить лишний прибор! Что ты мне серебро экономишь? Живо!
Таська бросила на меня быстрый взгляд и метнулась к буфету, краснея до корней волос.
Наконец, все расселись. Дети, восьмилетний Миша и десятилетняя Сонечка, тихие, как мыши, исподлобья меня разглядывали. Для них я был чужим, почти взрослым дядей, которого терпят за столом непонятно зачем.
Пахло паром, укропом и разогретым деревом стола. Подали постные щи — наваристые, густые, с золотистыми глазками жира, который дали грибы и лук, томленный до сладости. В большой фаянсовой миске дымилась рассыпчатая гречневая каша, каждая крупинка отдельно, пропитанная маслом. На тарелке, выложенной ровными кружками, лежала кета горячего копчения — бледно-розовая, сочащаяся соком, с темной, словно лакированной, кожицей. А посреди стола, на овальном блюде, остывал пышный пирог с визигой и рисом. Корочка у него была тонкой, хрусткой, и через маленькую отдушину в центре пирога струился едва заметный парок.
Сергей Аполлонович взял серебряную суповую ложку и с нарочитым аппетитом зачерпнул щи. Вера Никодимовна, взяв себя в руки после того, как Таська со стуком водрузила передо мной прибор, теперь изображала радушную хозяйку. Получалось скверно, но комично.
— Вы кушайте, Аркадий Ильич, — скрипуче сказала она, не глядя на меня. — У нас разносолов нет, время скоромное, сами знаете. Чем Бог послал. Пирога-то отведайте, не побрезгуйте.
— Помилуйте, Вера Никодимовна, — светским тоном, но слишком сладко ответил Сергей Аполлонович, ломая хлеб, — какой тут брезговать! Такого пирога с визигой, как Пелагея печет, ни у кого в губернии не сыщешь. Поэма! Она, верно, в тесто миндального молока добавляет?
Я наблюдал за ними с холодным, почти энтомологическим интересом. Я видел, как бегают глаза Сергея Аполлоновича. Как «душенька» Вера Никодимовна награждает своего благоверного недобрыми взглядами, как бы намекая, что когда ужин закончится, его ждет очень неприятный разговор. И я совершенно не собирался помогать своему опекуну сгладить эту неловкость. Даже собирался ее немного усилить.
— Сергей Аполлонович, я на днях встретил в городе Анну, — опустошив тарелку невероятно вкусных щей, проговорил я нейтральным тоном.
— Анну? — вздрогнув, переспросил Сергей Аполлонович.
Вера Никодимовна тут же зашипела на сына, чтобы тот не чавкал.
— Да, Анну, — подтвердил я. — Мою сестру. И я хотел спросить…
— Господи помилуй, — пробормотала Вера Никаноровна. — Аркадий Ильич, ну не за столом же такое обсуждать!
— И верно, Аркадий Ильич! — предпринял попытку свернуть тему Сергей Аполлонович, кивая на кету, — рыбу-то? Пост нынче строгий, это мы-то грешные в елее варим, а рыба — утешение немалое. Жирная попалась, майским утром пахнет.
  
— … можно мне с ней увидеться? — безжалостно продолжил я.
— Аркадий, мы ведь с вами уже говорили… — мягким тихим голосом начал Сергей Аполлонович.
— Да на что вам, Аркадий Ильич, имя-то свое доброе порочить⁈ — воскликнула Вера Никаноровна. — Вы лучше кушайте, Аркадий Ильич! Таська, положи гостю еще пирога, не видишь, он сам стесняется!