АдвокатЪ 3 (СИ)
С Волги тянуло сыростью и прелыми водорослями, в проулках между купеческими особняками застаивался туман пополам с печным дымом. Фонарщик уже прошел по Базарной площади, но в переулке, куда я свернул, чтобы срезать дорогу к дому, горел только один газовый рожок.
— Постой! Да постой же! — запыхавшийся голос догнал меня откуда-то из-за угла.
Я обернулся. Ко мне, прихрамывая и размахивая тростью, спешил Никита. Его фетровая шляпа съехала на затылок, пепельно-серое пальто распахнулось, являя миру черный атласный жилет и тонкую серебряную цепочку. Он был возбужден, взволнован и явно зол.
— Черт бы тебя побрал с твоими привычками гулять по самым грязным закоулкам! Я тебя полчаса ищу! — выпалил он, хватая меня за рукав. — Заходил к твоему портному… к Миллеру. И что же мне сказал этот старый пень? Что ты отказался от заказа! От моего заказа!
Никита отступил на шаг и театрально прижал руку к сердцу.
— Я хочу услышать объяснения. Я заказал тебе сюртук. Не абы какой — по парижской моде, с иголочки. Ты не можешь ходить в этом… в этом убожестве, когда тебя приглашают на дело. Это портит ансамбль. А ты взял и отказался!
Я спокойно вынул руку из кармана и раскрыл ладонь. Два золотых империала тускло блеснули в колеблющемся свете фонаря.
— Я не отказался, Никита. Я взял паузу. И взял задаток, чтобы вернуть его тебе лично, а не через Миллера, — я говорил ровно, почти лениво, но смотрел в лицо Никиты очень внимательно. — Ты только не горячись. Выслушай, а потом уже хватайся за сердце.
Он открыл рот, но я жестом его остановил.
— Ты сделал широкий жест. Я ценю его, — продолжил я. — Но скажи мне честно — кому первому пришла в голову мысль заказать мне костюм? Тебе? Или, может быть, мадемуазель Дария вскользь заметила, что бедный мальчик выглядит совершенным оборванцем, и это вредит общему делу? А Сычев тут же подхватил и посоветовал тебе лучшего портного?
Никита замер. Его ноздри раздувались, а лицо в желтом свете фонаря казалось болезненно-бледным. Он понял намек.
— Так. Так-так-так, — произнес он свистящим шепотом. — Ты полагаешь, что я — мальчик на побегушках? Что я заказываю сюртуки своим друзьям по указке каких-то… проходимцев?
— Я полагаю, — мягко ответил я, — что ты ввязался в партию, где играют краплеными картами, и хочешь, чтобы я сидел с тобой за одним столом. Но я хочу знать, кто тасует колоду. Если ты скажешь, что сюртук — твоя собственная идея, я тебе поверю. Но тогда скажи это глядя мне в глаза, а не в сторону.
Никита отвел взгляд. Он сорвал шляпу и несколько раз ударил ею о бедро, стряхивая невидимую пыль. Затем резким движением надвинул ее обратно на глаза.
— Ну, хорошо! — выкрикнул он с какой-то злой решимостью. — Хочешь знать, кто тасует колоду? Хочешь убедиться, что я не дрессированный пудель, а равноправный игрок? У меня есть предложение. И плевать я хотел, если ты сочтешь его безрассудным.
Две монеты так и лежали у меня на ладони. Я молча испытующе смотрел на Никиту. Он схватил меня за локоть и потащил вглубь переулка, подальше от фонаря и случайных ушей. Голос его упал до быстрого, горячечного полушепота.
— Сычев снял нумер в «Волжском берегу», люкс с зеленой гостиной, вид на реку, — быстро заговорил он. — А мадемуазель Дария — смежный с ним будуар с видом на пристань. И сегодня в восемь вечера у них там какая-то важная встреча. Я знаю это точно, потому что меня, разумеется, на эту встречу не позвали. Я, видите ли, еще слишком молод и горяч для серьезных переговоров, — он горько усмехнулся. — Я предлагаю подслушать этот разговор. В нумере Сычева есть смежная дверь в будуар Дарьи. Я знаю расположение комнат, это гостиница моего отца. И я знаю, что горничная Любаша запирает дверь в прачечную на черной лестнице, но замок там сломан уже месяц. Можно войти со двора, подняться по черному ходу и проникнуть в будуар Дарьи, пока они все будут в гостиной у Сычева. И если мы спрячемся в платяном шкафу или за ширмой, мы услышим каждое слово.
Никита выдохнул, словно после долгого бега, и посмотрел на меня с вызовом и мольбой одновременно.
— Ты хотел доказательств, что я не марионетка? — снова заговорил он. — Вот тебе доказательство. Я предлагаю предать моих «хозяев», выведать их тайну и оставить их в дураках. Это чистая авантюра. Если нас поймают — будет скандал, если не хуже. Но я иду на это, потому что мне нужен человек, которому я смогу доверять. И я выбираю тебя. Не их.
— Деньги все же возьми, — сказал я.
— Я не понимаю, какой толк в том, чтобы выглядеть, как оборванец, — сверкнул глазами Никита. — Я клянусь, что эти деньги — мои собственные! И никакого отношения не имеют к Сычеву…
— Я уже заказал себе костюм, — перебил его я. — Я в состоянии сам позаботиться о моем гардеробе.
— Вот, значит, как… — Никита поджал губы. — Я тут распинаюсь, чтобы доказать тебе, что я не чья-то пешка…
— А я не сказал, что отказываюсь, — отозвался я. — Речь идет только об этом заказе. На твою авантюру я согласен.
— … а ты корчишь из себя чистоплюя… — и тут он замолчал, когда смысл моих слов до него дошел. — Постой, что?
— Я сказал, что согласен на твою авантюру, — спокойно ответил я. — Давай проберемся в гостиницу и подслушаем, что там за встреча. Сейчас без четверти восемь. Отсюда до «Волжского берега» пять минут ходу.
Никита тряхнул головой, снова сняв с нее шляпу. Затем медленно забрал с моей ладони империалы.
Гостиница «Волжский берег» стояла особняком — трехэтажное здание с колоннами и облупленными амурами на фронтоне, выкрашенное в цвет увядшей охры. Парадный подъезд сиял теплым электрическим светом. Это была единственная электрическая люстра в городе, предмет гордости хозяина. У дверей переминался швейцар в ливрее с галунами. В окнах второго этажа, где располагались люксы, горели огни — особенно ярко в угловом номере.
Никита сделал мне знак рукой и повел вдоль глухой стены гостиницы. Черный ход находился в узком проулке, куда выходили мусорные баки и кухонная дверь. Пахло прокисшими щами, рыбой и карболкой. Единственная керосиновая лампа над дверью не горела, то ли разбита, то ли не заправлена.
— Горничная Любаша, — прошептал Никита, берясь за чугунное кольцо двери, — в это время разносит чай и коньяк по нумерам. Кухонные ушли в трактир напротив, у них там перерыв между ужином и поздними закусками. Так что черный ход наш. Но тихо, умоляю, тихо…
Дверь приоткрылась с негромким, но пронзительным скрипом, от которого у меня свело зубы. Мы просочились внутрь и оказались в каменном коридоре, тускло освещенном одинокой свечой на блюдце. Пол был выложен щербатым кирпичом, стены завешаны старой мешковиной.
Никита двигался впереди с уверенностью человека, который знает этот маршрут наизусть. Мы миновали кладовую с бочками и какими-то ящиками, затем прачечную с огромными корытами и грудой мокрого белья, от которого поднимался легкий пар. Замок на двери прачечной действительно был сломан: дужка висела на одном шурупе, и дверь, по сути, держалась на честном слове.
— Сюда, — Никита потянул меня за рукав. — Дальше лестница для прислуги. Узкая, но чистая. Ведет прямо к задней двери будуара Дарьи.
Мы стали подниматься. Ступени из некрашеного дерева жалобно скрипели под каждым шагом, казалось, что этот скрип разносится по всему зданию. На площадке второго этажа Никита замер и прижал палец к губам. Из-за глухой стены, обитой зеленым сукном, доносились приглушенные голоса — мужской баритон Сычева, томный женский смех Дарьи и чей-то третий, низкий и скрипучий, как несмазанная петля.
— Гость уже там, — одними губами произнес Никита. — Быстрее.
Дверь в будуар Дарьи с черной лестницы была не заперта — то ли по недосмотру горничной, то ли по тайному уговору с Никитой. Разумеется, я допускал, что всю эту авантюру Никита не сам придумал, что все это «подслушивание» — не больше, чем спектакль. Подобный риск был. Но на другой чаше весов была возможность подслушать разговор «кукловодов» в их 'естественной среде обитания. Кроме того, устраивать подобный спектакль — слишком сложная постановочная многоходовка. Риск засыпаться был куда реальнее.