АдвокатЪ 3 (СИ)

— Аркадий, далеко вы собрались? — спросил Сергей Аполлонович, сделав вид, что Мейера не заметил.
— Павел Ефимович дал мне поручение завершить формальности по делу Рудольфа Карловича, — отчеканил я. Павел Ефимович же, который сначала испуганно дернулся, принял важный вид и закивал.
— Да-да, Сергей Аполлонович, сущая безделица осталась, — подтвердил он. — Тут и Аркашка справится.
  
Сергей Аполлонович сначала нахмурился, словно собирался мне что-то сказать, но потом бросил взгляд на Павла и кивнул.
Мы с Мейером вышли из конторы на улицу и направились в сторону балагана. Мейер, погруженный в свои мысли, молчал. Чтобы не терять времени даром, я решил сразу взять быка за рога.
— Рудольф Карлович, вы обмолвились, что Сычев — ваш старый петербургский знакомый, — нарушил молчание я. — Простите мое любопытство, но коль скоро он здесь, в Заволжске, не могу ли я узнать об этом господине подробнее? Вы говорили, он учился в театральном училище. Вероятно, вы познакомились на этой почве?
Мейер споткнулся на ровном месте, и не из-за колдобины. Он резко обернулся, вглядываясь в мое лицо:
— А вы, юноша, как я погляжу, времени даром не теряли. Да, знавал я Сычева. И, признаться, предпочел бы забыть это знакомство навсегда. Но, видно, Господь судил иначе, раз он объявился в этой дыре.
Мы миновали покосившийся забор, за которым слышалось хрюканье. Мейер закашлялся от сырого воздуха и продолжил, понизив голос:
— Вы хотите знать, что за птица Сычев? Извольте. Только история эта из тех, что рассказывают шепотом и с оглядкой. Правда, не знаю, может ли это иметь отношение к нынешним событиям…
— Буду благодарен, если вы мне ее поведаете, — сказал я.
— Это случилось в Петербурге, в 1876 году, аккурат перед Рождеством, — начал Мейер. — Я тогда был молодым антрепренером, держал частный театр на Лиговке — «Зал чудес и смеха». Сычев же числился вольнослушателем Театрального училища, но уже тогда слыл гением по части сценических трюков. Талантлив был безумно, но беден, как церковная мышь, и одержим идеей быстрого обогащения. Мы с ним сошлись на постановке «Фауста», я взял его механиком сцены и иллюзионистом.
Мейер приостановился напротив покосившегося заброшенного дома.
— В ту зиму в Петербурге вдруг вспыхнула эпидемия спиритизма, — продолжил он. — Вся аристократия, от статских советников до великих князей, вертела блюдца и вызывала духов. Сычев, наблюдая это, усмехнулся и сказал мне: «Мейер, это же наш заработок! Театр на дому, без билетов и полицейских придирок». Он предложил создать «Кабинет трансцендентальных откровений» — выездную труппу медиумов. Я отказался, убоявшись скандала, но он нашел себе компаньона — студента юридического факультета, некоего Аполлинария Гурьева, сына богатого лесопромышленника. Он потом и рассказал мне, как все случилось.
Они арендовали особняк на Фонтанке и устроили там настоящий театр ужасов. А главным их клиентом стал старый купец первой гильдии Тарас Лукич Тихонов, недавно потерявший единственную дочь Анну. Он был убит горем и готов отдать все, чтобы поговорить с ее душой.
Сычев придумал спектакль под названием «Явление Анны во плоти». Для этого он нашел девицу легкого поведения, чем-то похожую на покойную, одел в белое платье, подсвеченное изнутри, и с помощью сложной системы зеркал и дыма заставил ее «материализоваться» в темной гостиной. Купец рыдал от счастья, целовал ей руки. Но, как в любом плохом фарсе, все пошло наперекосяк из-за глупой детали. Девица, игравшая призрак, перед сеансом хватила для храбрости лишнего и, пролетая над сценой на невидимых тросах, громко икнула. Да не просто икнула, а с таким простонародным присвистом, что старик опешил. А тут еще у нее слетела одна туфля — самая дешевая, стоптанная, с грязной пяткой. Купец увидел это, и пелена спала. Он закричал: «Самозванцы! Убью!». Бросился на Сычева. Началась драка, девица визжала, запутавшись в тросах, как муха в паутине. Гурьев пытался успокоить старика, а Сычев…
Мейер замолчал, глядя на уже показавшиеся за поворотом ворота балагана. Потом продолжил глухо:
— Сычев в тот момент сделал нечто, что я до сих пор не могу объяснить. Он не испугался, не убежал. Он засмеялся — жутким, высоким смехом — и сказал купцу: «Вы правы, папаша. Ваша дочь не пришла. Но я могу показать вам, где она сейчас». Старик замер. Сычев же повел его в подвал, где у него была оборудована еще одна «сцена» — декорация ада с красными огнями и картонными грешниками. Видимо, он хотел добить старика ужасом, чтобы тот сам отдал деньги за молчание. Но что именно произошло в подвале, не знает никто. Через полчаса Сычев вышел оттуда один, бледный как полотно, и сказал Гурьеву, что купец скоропостижно скончался от апоплексического удара при виде «адских мук». На следующий день труп Тихонова нашли в проруби в канаве у Смольного, якобы он в беспамятстве упал. Гурьев, испугавшись, дал показания на Сычева, но тот уже исчез. При обыске в подвале нашли странные вещи: перепачканный настоящей кровью манекен, разбитые зеркала и тонкий скальпель, какими пользуются хирурги. Но тела-то не было, и дела не возбудили. Списали на пьяную драку.
Мейер поджал губы и покачал головой.
— Вот вам и Сычев. Сейчас ему около сорока. Он умен, как бес, и артистичен, как лучший трагик. Но улыбка у него — как у того купца перед смертью: вроде бы живой человек, а глаза мертвые. Уверяю вас, Аркадий Ильич, у него нет ни стыда, ни страха.
— Вы не думали, что он может быть причастен к вашим нынешним неприятностям? — спросил я.
В этот раз Мейер задумался надолго, молчание длилось не меньше пары минут. Потом покачал головой.
— Вы знаете… — проговорил он. — Я бы вот так не сбрасывал это со счетов, но… Мне кажется, что нет.
— Вам кажется? — уточнил я.
— Да, я понимаю, как это звучит, — усмехнулся Мейер. — У Сычева имеется и нюх на легкую добычу, и склонность к драме и театральщине, и определенного толка наглость. Но… Понимаете, я все же реалист. Я не видел Сычева с тех пор, а последние пять лет мой балаган гастролировал по разным городам. А Заволжск, можно сказать, в нашем графике появился случайно. Так сложилось, что мы не смогли задерживаться более в Саратове, поэтому и оказались здесь. Нашим фургонам требовался ремонт, труппа нуждалась в отдыхе. И чтобы не терять времени даром, мы решили дать несколько представлений. Чтобы быть в курсе наших дел, Сычев должен был следовать за нами сим извилистым путем, так что…
Он развел руками.
Определенный резон в его словах был. С другой стороны, тому же Сычеву было совсем необязательно следить за всеми перемещениями балагана. Достаточно было немного покрутиться внутри, чтобы узнать про ту же Лизоньку, а потом срежиссировать все последующие события, прикрывшись всеми этими радетелями нравственности.
Я запомнил эту мысль и тут же ее отложил в сторону. Нет ничего хуже, чем еще до начала сбора информации зацепиться мыслями за одну версию. Волей-неволей начинаешь подгонять под нее факты. Так что Сычева я, конечно, буду держать в голове.
Но прежде задам вопросы, так сказать, аборигенам этого парусинового городка. Перед входом мы сговорились с Мейером, что я буду изображать скучную проверку «противопожарных сертификатов на реквизит». Предлог, достаточно скучный, чтобы не вызвать излишнего любопытства, но достаточно весомым, чтобы задавать вопросы.
На первоначальный обход я собирался потратить не больше часа, а на обратной дороге загляну и в «Волжский Парадиз», и к Александру Сергеевичу. Час все еще ранний, так что до обеда вполне могу управиться, если что-нибудь меня не задержит.
  
Для начала я сделал общий обход. Главный шатер с облупившейся вывеской «Великопостный вертеп», несколько построек поменьше, крытые брезентом фургоны, служившие жильем для актеров, и покосившийся дощатый сарай, где хранился реквизит. Утром, когда представлений не было, балаган казался вымершим. Но впечатление было обманчивым. Просто все, кто в этот час уже проснулся, двигались медленно и говорили тихо.