Товарищ Гитлер. Книга 2. Повесить Черчилля!
— Я согласен, герр генерал, — после долгой и мучительной минуты размышлений отозвался тихим, но крепким голосом бывший боксер, чемпион мира, а ныне унтер-офицер парашютно-десантных войск, кавалер Железного креста двух степеней. — Тем более если такое уважение и заботу демонстрирует нам сам фюрер…
Берлин
— Они хотят распространить свою власть на весь мир. Поверьте — свобода и богатство в таком сочетании дают убойные козыри их пропаганде. А в сочетании с мощнейшей экономикой, огромным флотом и развернутой авиапромышленностью через год, не больше, они действительно станут опасными для нас. Добавьте к этому британскую колониальную империю, зависимые от них страны и гигантские людские ресурсы, и мы неизбежно проиграем войну, если она затянется!
Андрей тяжело вздохнул, пожал плечами и, протянув листок бумаги генералу, глухо добавил:
— У нас просто не хватит людских ресурсов, тем более что мы их сами резко сокращали. Посмотрите на эту бумагу, мой милый Эрих, и вы все сразу поймете.
Манштейн быстро пробежался глазами по листку, заполненному скупыми строчками машинописи и колонками цифр, и поднял ошарашенный взгляд на Родионова.
— Так оно и есть, Эрих. За семь лет партия превратилась в монстра, который стал тиранить весь германский народ. Около трех миллионов немцев стали изгоями в собственном отечестве. Да-да, именно немцев, хоть во многих из них и течет еврейская кровь, но они наши с вами соотечественники, чьи предки верой и правдой служили Германии. Свыше полумиллиона репрессировано, большинство из них до сих пор находятся в концлагерях. Около 50 тысяч наших граждан подло умерщвлено. Подло! Поверьте, я сам не знал об этом — партийные Торквемады сами принялись насаждать свое видение национал-социализма. Эти несчастные, многие из которых душевнобольные, стали жертвою уколов смертельной инъекцией. А среди них были и солдаты Великой войны, награжденные боевыми наградами. Понимаешь, Эрих, эти твари не пожалели наших героев, с которыми мы ходили в атаки!
Андрей в лихорадочном возбуждении подскочил к вставшему из кресла Манштейну и схватил его за мундир. Лицо генерала, по мере монолога фюрера, вначале побледнело, а теперь побагровело. Он начал хрипло дышать, сам задыхаясь гневом.
— Но мы вовремя раздавили гадину, что подтолкнула рейх на край пропасти. Мы их опередили, Эрих!
— Так точно, мой фюрер! Я и не предполагал, что эти мерзавцы за нашими спинами творят столь грязные дела. Надеюсь, что они получат сполна за свои злодеяния!
Генерал говорил четко, будто диктовал приказ, — короткая записка, переданная рейхсканцлеру начальником гестапо Мюллером, произвела на него самое серьезнейшее впечатление. Было отчетливо видно, что Манштейна колотит от сдерживаемого бешенства.
— И что нам делать дальше, мой фюрер?
— Только одно, мой милый Эрих, — готовиться к затяжной войне с англо-американцами. Это потребует от нас усилий, так же как и наших союзников. Теперь договориться с последними станет намного легче, ведь сейчас нам не препятствует безрассудная политика вчерашних лавочников и мясников, почувствовавших себя вершителями судьбы Германии…
Речь лилась плавно, но в то же время Андрей чувствовал, что теперь для него все станет намного сложнее. Ведь, избавившись от маргиналов в руководстве страной, он сам в глазах определенной части генералитета выглядит не лучше этих нацистов. А потому во многие головы уже сейчас пришла мысль — а не пнуть ли нам самого фюрера пинком под зад?
Не могла не прийти!
А это скверно, очень скверно. Но куда деваться — раз вино откупорено, то его нужно пить!
Мюнстер
Обер-лейтенант Готфрид Леске пребывал в скверном расположении духа. Его два дня назад выписали из госпиталя, и теперь он прибыл сюда, на знакомый до боли аэродром, с которого поднимал свой тяжелый «Хейнкель-111» в первые дни Французской кампании.
Как давно это было!
Пилот чувствовал себя плохо, хотя от ранения и ожогов он полностью оправился. Но его мутило, когда подлая память начинала разворачивать перед ним вполне осязаемые картинки падающего вниз бомбардировщика, а руки словно снова лизали длинные языки пламени, и Готфрид в панике начинал трясти кистями.
А потом накатывала астма — и Леске задыхался от непонятно откуда взявшегося невидимого глазу едкого дыма, офицер, к великому удивлению окружающих, начинал жадно глотать воздух, будто огромная рыба, выуженная на берег умелой рукой.
— Ферфлюхте!
В который раз проклял свою судьбу Леске, отгоняя охватившее его наваждение. Да, на отдыхе в тылу над фронтовиками понятливо посмеивались, когда те спросонок начинали искать оружие или от грохота упавших ящиков падали на землю, словно попали под минометный обстрел.
А у него другая фобия, в этом он себе отдавал полный отчет — время от времени хвататься за грудь, проверяя замок парашютной системы, словно находясь все в том же последнем полете…
«Нет, крайнем!»
Леске тут же поправил себя: уж больно в авиации не любят это слово, причем пилоты всех стран и национальностей — в летчике всегда должна быть надежда, что он останется в живых, или выпрыгнув с парашютом из гибнущей машины, или посадив ее и не угробив при этом себя и экипаж.
Обер-лейтенант тяжело вздохнул и выругался еще раз. Как он устал за эти дни, кто бы только знал! Устал гореть в сотый раз, задыхаться дымом и жадно глотать свежий воздух как живительную влагу…
— А ведь точно, как влагу…
Леске остановился, в голове появилась четкая мысль — затянувшуюся болезнь нужно выводить, иначе спишут на землю, прах подери! А чем лучше всего вышибить засевший в голове клин?
Только клином, и никак иначе, а потому следует пойти в офицерский клуб и напиться шнапса. Вдрызг, до соплей, — никто его не осудит, ведь он единственный из его экипажа, кто выжил после падения в штормящем Ла-Манше. Выжил! А потому за это следует выпить, ведь последний раз выпил еще в августе — как же давно это было!
Леске махнул рукой, прокрутив в голове имеющиеся наличные деньги, и решительным шагом целеустремленно направился в дверь офицерского казино, которое оказалось весьма кстати на его пути…
Берлин
— Мой фюрер, нас очень сильно начали беспокоить военные приготовления Советов, совершаемые в последние месяцы. Они уже несут достаточно серьезную угрозу рейху!
— Сталин наш союзник, господа, и вы, Манштейн, хорошо это знаете!
Андрей старался говорить как можно убедительнее, но переупрямить генеральскую фронду ему пока не удавалось. Да и как тут их убедишь, если руководство ОКХ и ОКВ собралось здесь, в кабинете, на совещание чуть ли не в полном составе.
— Заключенные с нами ранее договоры Сталин выполняет скрупулезно, а поставки жизненно важного для нашей страны сырья увеличились в полтора раза, а к марту следующего года удвоятся…
— Это так, мой фюрер, — теперь на смену начальника штаба ОКВ выступил генерал-лейтенант Йодль. — Тем не менее данные разведки, которую я возглавляю, свидетельствуют о большом размахе военных приготовлений, проводимых большевиками. Мой фюрер! Развертывание девяти механизированных корпусов, в каждом из которых будет чуть больше одной тысячи танков и бронеавтомобилей, однозначно говорит о планируемой Москвой в будущем году наступательной операции.
— Мой фюрер, прошу простить, — теперь вперед шагнул и фельдмаршал Браухич, командующий сухопутными войсками, или ОКХ, как их кратко именовали. — Мы не имеем права оставить столь расширенные приготовления Москвы и просто обязаны принять превентивные меры! На нас всех лежит ответственность за судьбу рейха.
«На корабле бунт, и если я не пойду на попятную, то Германия рискует остаться без своего рейхсканцлера, то есть меня любимого. Хрен бы побрал этого Йодля, выудил информацию о мехкорпусах и прочем. Неужто этот Резун, что под Суворова косит, прав, мерзавец?»