Товарищ Гитлер. Книга 2. Повесить Черчилля!

Это осознание сперва шокировало, но Родионов тут же стиснул собственную волю в кулак — рефлекс или инстинкт дернулся поначалу, чтобы остановить это второе «я». Но одна мысль, промелькнувшая в голове, остановила дальнейшие, уже отработанные действия.
«Он это умеет намного лучше меня. Таким его знают все собравшиеся, а потому не стоит мешать. Пусть лучше чешет то, что написано, — не зря же три ночи над докладом упирался, да и Геббельс помог изрядно. Вон сидит, мартышка, зенки вылупил. Будто впервые слышит! Что… Что же Адольф от себя понес, поганец! Он же сейчас таких дел наворочает!»
  
Атлантический океан
— Годдем!
Черчилль просто кипел от ярости, а в таком состоянии никогда не проявлял склонности выбирать в адрес своих противников парламентские выражения. Впрочем, и оппоненты с ним отнюдь не церемонились. Если отбросить всю дипломатическую шелуху, то обращение «нового» английского правительства, засевшего сейчас в Лондоне, свелось к одному емкому эпитету в его адрес: поганая крыса, что сбежала первой с корабля, на котором до того держала власть в капитанской фуражке на мостике.
Нехорошо о нем отзывались проклятые коллаборационисты, получившие власть именно с его рук. Ну что ж, придет время — и с ними посчитаются, повесив на первом же столбе. Пусть они считают себя хозяевами Англии, вот только рано или поздно, но скорее первое, это вызовет стойкое неприятие народа, и тогда прольется кровь — вряд ли нацистские захватчики будут церемониться, а покажут свою звериную сущность.
Гитлер проповедует сейчас на каждом углу, как та собачка, что описывает любой забор, любовь между двумя родственными народами. Придурок! Неужели он думает, что Англия добровольно уступит ему?!
Адольф не понимает очевидного: даже малейшая уступка, вырванная у Британской империи силою, неминуемо приведет к ее распаду, ибо слишком многие народы ненавидят своих благодетелей и не хотят признавать их права на полное господство.
Сейчас Уинстон Черчилль лихорадочно метался в собственных мыслях, ища спасение для Британии. Только немедленная помощь из доминионов и колоний могла дать возможность продолжать войну и дождаться вступления в нее США. Но это и несло угрозу будущему империи: на присоединенных к ней территориях уже давно задавались мыслью о бесперспективности служения за одни шишки и стали требовать толику самостоятельности. Но стоило дать ее доминионам, как в них сразу же пошли разговоры если не о полной, то определенной независимости.
Что же говорить о тех, кто и на права доминионов помыслить не мог?! А ведь стоит двинуть против немцев южноафриканские, индийские, австралийские и канадские части, как сторонники независимости получат лишний козырь в свои руки. Да какой там козырь — в их руках будет целый джокер, а то и три, если, кроме армии, посчитать авиацию и флот.
Да и какая может быть сила у империи и та же вера в нее, если она не смогла уберечь сама себя от смертельного удара в сердце!
Испить из чаши позора ему придется в полной мере! Летать по доминионам и убеждать премьер-министров об оказании помощи, не только суля, но и давая за нее преференции.
Как долго это может держаться?
И еще Индия — ибо без самой ценной части империи вряд ли будет долгим противостояние объединенным итало-германским войскам в Африке. Пусть с вояками Муссолини справились англичане легко, но теперь в Ливии высадили танковую дивизию генерала Роммеля, а это пугало и беспокоило всерьез.
Ведь не одну же дивизию отправят?! Где брать танки и самолеты?! Надеяться на помощь Америки можно, но вот какую цену потребует вчерашняя колония, сказочно обогатившаяся еще в прошлую войну. Не будет ли это шагом в пропасть и развалом империи, которая американцам отнюдь не нужна как конкурент.
Вопросы вставали один за одним, и Черчилль не находил на них ответа. Не мог найти. Пока не мог…
Берлин
«Остапа понесло!»
Андрей в полной прострации слушал речь настоящего фюрера, который, наконец, добился своего, вырвавшись на волю. Можно было ожидать что угодно — но такое!
За эти четыре месяца, находясь в «заточении», подмятый чужой волею, настоящий фюрер, видно, переосмыслил свои взгляды, хорошо покопавшись в разуме второго «я».
Гитлера понесло, причем конкретно, словно полностью сорвало крышу, и кричал он сейчас не о расширении жизненного пространства на восток, не о славянских «унтерменшах», не о поганых евреях, которым место в концлагере, нет, судя по ошарашенным лицам собравшихся в рейхстаге нацистов, небо упало на землю.
Фюрер полностью «перековался» или, по-русски выражаясь, «ссучился» по полной программе, переосмыслил, так сказать, свое поведение в прошлом и принял абсолютно новые взгляды, не просто далекие от прежних, а совершенно иные.
В первую очередь это касалось внешней политики. Все эти месяцы генералитет очень косо посматривал на Родионова — немецкие «мольтке» и «Клаузевицы» никак не могли понять, почему не следует слупить с оккупированных стран дивиденды в виде контрибуций и аннексий. Пришлось доказывать, что обратное отобрание Эльзаса и Лотарингии ни к чему хорошему не приведет и все вернется на круги своя.
А оно это надо? Стрясти деньги с них можно, но вот тогда даже потенциальный союзник превратится в злейшего врага.
Зачем это нужно?! Тем более если есть, по выражению Остапа Бендера, тысячи вполне честных способов отъема тугриков, при которых жертвы чувствуют себя просто осчастливленными: или жертвуя на собраниях жутко таинственного «Меча и орала» в «пользу голодающий детей», или получая за смехотворную сумму сто рецептов приготовления замечательного русского самогона.
И вот теперь настоящий фюрер, без малейшего душевного трепета, даже с восторгом нескрываемым, щедро бросал в зал, как сеятель, зерна — идеи «новой, объединенной Европы», «нового миропорядка, основанного на уважении прав всех наций и народов», и мирного социалистического строительства, как говорится, по образцу и подобию.
У самого бы Андрея так просто и легко ни за что не получилось бы, но Адольфус оказался опытным политическим оратором, доведя в ряде случаев зал до экстаза. И умелым — кинет непопулярную идею вроде частичной отмены расистских законов и тут же переведет «стрелки» на славную победу вермахта — зал в полном экстазе кричит и вопит «зиг хайль», так и не поняв, что его облапошили.
Или наоборот — все прекрасно понимали, в чем тут дело, но очень осторожно поглядывали краешками глаз на свежеиспеченных фельдмаршалов в новенькой форме и сидящего рядом с ними старика в генеральском мундире кайзеровских времен с синеньким крестом «Пур ле мерите» — высшей боевой наградой «второго рейха» в ту войну.
Именно к нему были прикованы несколько растерянные взоры нацистов, пребывавших в совершенно раздвоенных чувствах. Рядом с фельдмаршалами победоносной германской армии, только что одержавшей небывалую победу, находился сам кронпринц Фридрих-Вильгельм, старший сын престарелого кайзера Вильгельма II, но еще относительно бодренького и проживавшего все эти годы в занятой ныне Голландии.
А это всех собравшихся в зале на многие мысли не могло не навести и действительно наводило — а ну как фюрер, ранее очень неодобрительно относившийся к немецким монархам и аристократии, снова сделал неочевидные пока всем выводы, и страну ждет триумфальное возвращение к «старым и добрым временам».
Может такое быть?!
Еще как может — недаром рядом с кронпринцем сидит в расшитом золотом мундире довольный донельзя Геринг, получивший немыслимый чин рейхсмаршала.
  
К чему бы это? Разве совпадение?
Этот немой вопрос явственно прослеживался на лицах всех собравшихся в зале нацистов, но только в те немногие секунды, когда Адольф Гитлер брал короткую паузу для отдыха глотки. Беспрерывно и толково говорить не только требует умений, но и значительной растраты физических сил — язык хоть и без костей, но тоже устает, как ломовая лошадь.