Сепаратист (СИ)
И божество снизошло до своего ближайшего последователя. В один момент прошлая жизнь скрылась в сияющей вспышке света, в душу вновь вернулось счастье и покой. Только на самом краю сознания оставалась крохотная червоточина. Знание о том, что все может измениться.
Иерарх Прим обвел взглядом собеседников. Даже очень внимательный взгляд не мог бы обнаружить пережитой каждым из них бури. Для каждого бог подобрал свою пытку. Выбрал что-то такое, что причиняло особенно сильные страдания. На секунду стало любопытно — а что пережили они? Впрочем, это не имело значения.
— Мы должны отправиться туда вместе, — проскрипел Квинт, поймав взгляд. — Мы превратим в чистоту всех. Если понадобится, я буду выжигать саму землю, на которой это произошло, пока она не скроется под волнами. И даже тогда там никогда больше не появится ничего живого.
— И добьешься только того, что сегодняшняя епитимья превратится в бесконечную кару, — холодно ответил Прим. Все-таки не зря божество поставило его первым над всеми своими рабами. Остальные так и не смогли достичь очищения в достаточной степени. Страх не стал для них стимулом, он лишь ограничивает. — Если мы так поступим, происшедшее сегодня исключение станет правилом. Сегодня бог потерял одну из тысяч душ, предназначенных ему. Если мы поступим так, как хочется… он потеряет намного больше.
— Но что делать? — голос иерарха Септима даже сорвался, отчего остальные досадливо поморщились. Нельзя оскорблять соратников проявлением своих слабостей. Слабость — это грязь. — Сенат уже отказался отправлять туда легионы. Жандармов слишком мало. И мы не можем собрать их достаточно быстро. К тому же, паства, почувствовав свободу, начнет волноваться. Они все должны чувствовать удушающую руку на своих шеях, иначе мгновенно распоясаются. Как будто вы не знаете!
— Скажи, Септим, — едва сдерживая презрение, спросил Прим. — Что делают с ослом, если он не слушается стека?
— Убивают? — переспросил Септим.
Приму захотелось закрыть лицо руками. Стыд — это первое, от чего очистил его господин, когда он пришел к нему. И вот теперь это чувство почти вернулось. Ничего. Когда-нибудь нужда в таких помощниках уйдет.
— Если осел не слушается стека, ему показывают морковку. — Ласково пояснил Прим. И поняв, что метафора слишком сложна, пояснил: — Мы объявим награду тому, кто приведет к нам святотатца. Мы объявим прощение бунтовщикам, если они приведут к нам его.
— Этого мало, — проскрипел Децим. Самый младший из иеррархов, на чью долю выпал контроль и окормление паствы из исправительных учреждений, он редко участвовал в обсуждениях, и потому слова прозвучали веско.
— Что предлагаешь? — живо отреагировал Прим.
— Нужно сделать так, чтобы они хотели, чтобы их оставили в покое. Нужно послать туда орду.
— Где ее взять? — разочарованно процедил Септим. — Обсудили же, что нет у нас людишек.
— У меня есть.
[1] Вообще на латыни, на которой здесь все говорят, militio — это, собственно, «прохождение службы в войсках», но будем считать, что у них тоже язык здорово изменился, так что тут как и у нас изначально означает «народное ополчение для поддержания порядка»
Глава 5
Памплона была почти спокойна. Северин, при всей своей нерешительности и нежелании управлять большими массами людей, умел действовать быстро. Первые отряды милиции отправились в патруль уже через час после завершения расследования. Еще через два в город привезли партию металлических рупоров, — моя идея, — и отряды помимо собственно контроля за порядком, начали извещать жителей о том, что власть сменилась, но к жителям никаких претензий нет. Беспорядки, мародерство, грабеж и прочие безобразия будут пресекаться самым радикальным образом, так что просьба сохранять спокойствие и здравость рассудка. В городе вводится комендантский час, но только на ночь — днем можно жить в обычном режиме. По всем вопросам обращаться в магистрат. Тут-то центурион и взвыл самым натуральным образом.
К пяти пополудни возле магистрата собралась нешуточная толпа. Людей интересовал только один вопрос — когда в городе появится еда. Смешно, но верхняя Памплона, как оказалось, уже неделю голодает — подвоза провизии в город не было с тех пор, как начался бунт, все запасы из лавок и прочих складов подмели, не глядя на взвинченные цены, и теперь люди интересуются, что в этой ситуации собирается делать новая власть. Народу в основном оказалось совершенно наплевать, кто там сидит в магистрате, потому что кушать хочется независимо от политического строя. И теперь, если в ближайшее время людей не накормят, мы рискуем получить новый виток беспорядков, потому что повстанцев боятся все-таки значительно меньше, чем чистых, которых в городе теперь нет. Тогда те несколько стычек, которые произошли за день и были довольно жестко подавлены милицией, покажутся цветочками.
Пришлось Северину по завершению импровизированного митинга, на котором ему кое-как удалось отбрехаться от вопрошающих, созывать на совещание глав бунтовщиков, включая меня и Доменико. А на нас бывший сотник преторианцев демонстративно дулся — это после того, как Доменико со своими ребятами ввалился в жандармерию и чуть не устроил очередной переворот в отдельно взятом городе. Это его Ремус привел — парень, оказывается, не просто так исчез, когда меня разоружили. Мальчишка, видно, решил, что Северин меня непременно казнит за самоуправство, ну и позвал на помощь. Не знаю, что он там рассказал кузену, но настроен тот был очень серьезно, так что кровопролитие едва удалось остановить. Повезло, что я спал в нашем локомобиле, который стоял во дворе жандармерии, и проснулся, когда все только началось. Увидев, что невинно обвиненный в помощи не нуждается, накал возмущения Доменико поумерил, зато Северин, разобравшись, в чем дело, разозлился до невозможности, и устроил настоящий скандал с воплями и проклятиями, после чего отослал нас куда-нибудь подальше с пожеланием не видеть наши отвратительные рожи хотя бы сутки. Но не судьба. К шести пополудни нас разыскал вестовой — благо далеко идти не пришлось. Мы с Доменико так и оставались в магистрате — отсыпались с комфортом на стульях возле печной трубы в одном из подсобных помещений. Ни у того, ни у другого не нашлось сил даже найти что-нибудь на подстилку. Впрочем, после полутора суток на ногах такие мелочи как-то выпадают из внимания. Я не сразу понял, что от нас требуется, и зачем вообще участвовать в совете. Мне, по крайней мере — к лидерам восстания я себя не причислял, представлять мне тоже было некого. «Своими» людьми я пока мог назвать только тех ребят, с которыми брали храм чистого. Ладно Доменико — у него целый завод… Этот вопрос я и задал первым делом — очень уж хотелось вернуться в уютную теплую комнатку и доспать.
— Ты там что-то утром про мобильные отряды говорил? — ответил мне Северин. — Ну так радуйся, их создание только что вышло на передний план. В Памплоне десять тысяч жителей, если считать повстанцев. А худо-бедно снабжение налажено только в расчете на наших, жителей верхнего города мы как-то не учитывали. Конечно, протянем какое-то время, но оно будет недолгим. Так что будете налаживать связи с фермерами. Тех, кто уже и так возит к нам продукцию, отмечу на карте, с остальными будете договариваться. Ты принимаешь людей, принимаешь машины, объясняешь механикам, как ставить туда картечницы и придумываешь, как быть с теми, на кого пулеметов не хватит. Планируешь, куда нужно ехать в первую очередь, а куда лучше пока не соваться. Этот план потом предоставляешь мне на утверждение. Завтрашний день на подготовку, утром послезавтра контубернии[1] должны уже выехать. Понятная задача?
Задача была яснее некуда, непонятно только, когда спать. Но возмущаться я не стал — сомнительно, что кому-то еще из присутствующих будет легче. Ночь превратилась в сплошную череду беготни, объяснений, просьб и попыток сообразить, что делать, сна урывками во время дороги от магистрата до жандармерии, от механического завода до бывшей тюрьмы и обратно. К утру организационные моменты, связанные с подготовкой техники были завершены, и я рассчитывал выкроить пару часов сна перед тем, как мы с Доменико и Севериным начнем формировать команды и думать, куда, собственно, эти команды отправлять, но тут вернулся Рубио. Во главе колонны из сотни подвод, которые тащила всевозможная живность — начиная лошадьми и заканчивая ослами. Старик был зол, как сто циклопов.