Эй, дьяволица!
– Дьяволица, – бормочет мама и сплевывает перед тем, как перекреститься.
Да, она якобы атеистка, но медальон с образом Богоматери Божьего Провидения, покровительницы Пуэрто-Рико, всегда при ней. Она прикасается к нему и подносит к губам, чтобы поцеловать.
– Возможно, она только недавно обратилась, – предполагает Доме. – Поэтому на распад нужно больше времени. Возможно, из-за этого она могла быть на солнце…
Кажется, он сам в это не очень верит. Папа ничего не говорит, потому что, когда он не уверен в чем-то, он предпочитает молчать.
– Ясно. В общем, здесь мы ее оставить не можем, – отвечает мама и со злостью смотрит на тело. – Твою мать, и она, конечно же, должна была оказаться чертовой прокуроршей.
Если я использую испанский для флирта, то маме он нужен для ругательств. Она проклинает ад и небеса до тех пор, пока там не останется никого, кого можно было бы послать подальше. Ее раздражает, что мы разобрались с представителем власти, который в таких случаях должен нас прикрывать. И под «такими случаями» я имею в виду ситуации, когда нас застают на месте преступления. Ну то есть за убийством, которое мы обычно совершаем ночью.
Одна извилина
В итоге мы кладем тело в багажник внедорожника моего отца после того, как вылезаем наружу через те самые окна, которые моя семья использовала в качестве дверей. Никто не обронил за всю дорогу ни слова. Я еду, уставившись на свои ладони.
«Я видел ее при свете солнца», – упрямо повторяю я себе.
Откуда же мне было знать?..
Доме дает мне подзатыльник, а потом взъерошивает мои волосы.
– Да ладно, бро, не надо дуться из-за того, что мама прикончила твою девчонку раньше тебя, – смеется он. – Завтра кого-нибудь трахнешь. Только найди кого-нибудь без клыков, окей? – Он никак не может успокоиться, а мне хочется его придушить.
Мама оборачивается с переднего сиденья и пристально смотрит на меня.
– Ты должен быть умнее, Хадсон Армандо. Я не для этого тебя растила.
Ну вот и все. Теперь уже не смогу унести свое второе имя в могилу.
В ярости закусываю щеку изнутри и смотрю в окно.
– Ой, да ладно, – вмешивается мой «любимейший» брат. – Пусть поднимет руку тот, кто до сих пор не знает, что Хадсон – маленький ребенок с единственной извилиной, которая свисает у него между ног.
Он хлопает меня по плечу, словно пытается успокоить:
– У нее всего один глаз, поэтому иногда она дает сбой. Ничего страшного, бывает. Старайся ее не перегружать.
Я отталкиваю его:
– Не моя вина, что тебе не удается никого закадрить, Доменико Идиото.
– Ну я, по крайней мере, не сую свой член туда, куда нужно втыкать кол. – И он снова начинает хохотать.
– Да ты вообще никуда его не суешь.
– Прекратите уже этот цирк, – осаживает нас мама, которой не до шуток.
– Но все-таки она же чертовски горяча, я прав? – Я пытаюсь воззвать к маминой непредвзятости, которая обычно играет мне на руку.
В ее мрачном лице читается выговор, и я тут же вспоминаю, что вампирша была чертовски горяча. Сглатываю, и желание шутить исчезает напрочь. Хотя в нашей семье такое поведение совершенно нормально: использовать юмор при разговоре о крови и смерти, с которыми мы живем бок о бок. Это наш защитный механизм, иначе мы уже были бы морально раздавлены происходящим.
– Твари из могилы мне не особо симпатичны, – отвечает мама с презрением, и я снова смотрю в окно.
Едва мы покидаем центр города, как темнота начинает нас поглощать.
– Да ладно вам, не будем так жестоки с Хадсоном, – снова вмешивается мой брат.
Клянусь, что в данный момент его голос возглавляет мой рейтинг самых ненавистных звуков.
– Он же хороший охотник. – Доме хлопает меня по спине. – И он обнаружил цель… Просто выбрал не тот способ, чтобы ее пронзить.
Я вздыхаю. Нет, эту тему он так просто не оставит.
– Ты бы мог… мог надеть серебряный колпачок на свой… на свой… – Он не может закончить предложение из-за смеха. – Новый метод, запатентованный Альянсом: прямое проникновение в логово врага.
– Вообще-то я видел ее при дневном свете! – взрываюсь я.
– Да. Твой отец тоже ее увидел и сразу же обо всем догадался, – отчитывает меня мама, повернувшись и смерив меня взглядом, способным разрезать кровососущую нежить пополам.
Я наблюдаю за отцом, который не отрывает взгляда от дороги. Он человек немногословный.
– Так вот о чем вы перешептывались, когда мы вернулись из ее офиса?
– Благодаря этому ты остался в живых, – парирует мама. – Если бы мы не появились, она бы могла высосать тебя до последней капли.
– Постой-ка. Вы за мной шпионили?
Они молчат, и я устало тру свое лицо.
– Просто охренеть. – Я поворачиваюсь к брату: – Это ты им сказал, куда я пошел? А потом вы вместе меня выследили?
Никто не говорит ни слова.
– Вы это спланировали еще на кладбище?
– Мы не знали, с чем столкнулись, но было понятно, что у нее есть какая-то сила. Это было видно. – Мама пожимает плечами. – Было бы проще, если бы кто-то ее отвлек.
– Да уж, просто офигенно. – Мы приехали домой, и я выбегаю из машины на ходу. – Использовать туповатого, с одной извилиной Хадсона в качестве приманки. – Я разворачиваюсь, чтобы взглянуть на отца: – Как тогда с гипорагной, да?
Хлопнув дверью, я в бешенстве направляюсь к дому. Мне больше нечего им сказать, кроме того, что они настоящие говнюки, но я все равно испытываю к ним некоторое уважение.
А, ну еще я мог бы им сказать, что ненавижу свое второе имя.
– Эй, Хад.
Доме заглядывает ко мне в комнату. Я лежу на кровати, голова Постре покоится у меня на груди, и я, все еще дуясь на остальных, глажу ее по спине. Злобно смотрю на брата, но, похоже, он больше не собирается подкалывать меня.
– Если тебе от этого станет легче, я им говорил, что это плохая идея.
Он устало чешет переносицу, вздыхает, опустив глаза, а затем снова смотрит на меня:
– Мне порой тоже хочется, чтобы папа с мамой были чуть больше родителями и чуть меньше охотниками.
Его тон заставляет меня задуматься, что, быть может, в свои тридцать два года, живя с ними под одной крышей, он чувствует себя сиротой. Достаточно посмотреть на него, чтобы понять, что это правда. Я киваю. Понимаю, о чем он говорит, хотя на мне это никогда не отражалось так, как на нем. Я – солдат, взращенный солдатами. Доме же всегда был кем-то большим.
Если говорить о проживании с родителями в нашем возрасте, то для охотников это совершенно нормально: большие семьи обычно объединяются, а не разделяются. Сплоченная стая имеет больше шансов выжить. Особняк Веласкесов невероятный, он полон двоюродных братьев и сестер, теть и дядь, бабушек и дедушек. По правде говоря, не понимаю, почему мы живем в стороне ото всех. Такое маленькое ядро охотников, как у нас, нетипично. Видимо, не только Доме чего-то не хватает.
– Ты хороший охотник, Хад. – Брат возвращает меня в настоящее. – Мы все когда-то лажали.
– Спасибо.
Обычно мы друг друга не хвалим, но, когда это происходит, подобные комплименты дорогого стоят. На моих губах появляется улыбка.
– Как тебе кажется, я хороший охотник даже несмотря на то, что у меня всего одна извилина?
Он смеется.
– Одноглазая извилина, болтающаяся между ногами, – уточняет он. – Разумеется, подумай сам: для недоразвитого интеллектуала ты довольно неплохо защищаешься. Ты – настоящий пример того, как преодолеть все преграды. Настоящий пример для подражания для будущих поколений.
– Поколений охотников?
– Нет, недоразвитых интеллектуалов.
– Ну, большинство тварей, с которыми мы сталкиваемся, такие же.
– Видишь? Поэтому вы так хорошо друг друга понимаете.
Мы обмениваемся насмешливыми улыбками, как бы прощаясь.
– Слушай, Доме, – останавливаю я его, пока он не ушел.
