Красота требует средств
— Садись, — велела мне Ленка и, бросив сумочку и пачку буклетов на маленький круглый столик, плюхнулась на соседнее кресло. — Ты не представляешь, как я рада нашей встрече. Что ты будешь пить?
Время было три часа дня, и для выпивки, с моей точки зрения, было еще рановато. Но Ленка щедкнула пальцами, и в то же мгновение рядом с нашим столиком появился официант.
— Два коньяка и кофе, — бросила ему Ленка и даже не посмотрела в сторону почтительно изогнувшегося парня в черной бабочке и жилетке. Как будто его здесь и не было.
Впрочем, его уже действительно здесь не было. Только что был, и вот его уже нет. Обслуживающий персонал в «Амбассадоре» хорошо обучен.
— Я коньяк не буду, — запротестовала я. — До конца выставки еще целых два часа. Какой, к черту, коньяк?
— Да брось ты! — отмахнулась от меня Ленка.
Она вытащила из сумочки пачку сигарет и, чиркнув изящной золотой зажигалкой, закурила.
Через несколько секунд возле нашего стола снова появился официант. Он принес коньяк и кофе. Быстрыми, ловкими движениями он перегрузил содержимое подноса на наш столик и, постояв в ожидании дополнительных распоряжений еще несколько секунд и не получив оных, так же незаметно растворился в воздухе.
— Ох, до чего же вышколены здесь официанты, — не удержалась я от похвалы. — Просто нет слов.
— «Амбассадор» — престижный отель. Здесь растяп не держат. — Ленка одним глотком опустошила свою рюмку и, затушив недокуренную сигарету, тут же закурила новую. — Ты действительно не будешь свой коньяк?
— Нет, выставка еще не закончилась.
— Зря.
Ленка придвинула к себе вторую рюмку, обхватила ее двумя ладонями и, поднеся к носу, с наслаждением вдохнула коньячный аромат.
«О-о, — подумала я, — а девушка-то у нас, кажется, пьет».
Очевидно, эта мысль так отчетливо проступила на моем лице, что Ленка сразу же отрицательно замотала головой.
— Нет-нет, — сказала она, —- не подумай, что я алкоголичка. Ничего подобного. Просто у меня небольшие неприятности.
— Неприятности?
— Да, неприятности. Но это неважно. — Она улыбнулась и уже, кажется, в третий раз повторила: — Как я рада тебя видеть, ты не представляешь! И ты знаешь, у тебя здесь неплохая репутация, твои работы коллекционерам нравятся. Даже Пьер, который всегда очень осторожен в приобретениях такого рода изделий, то есть никогда ничего не покупает, если не уверен, что сможет перепродать это с большим барышом, и то собирается купить одну твою работу, ту, которая проходит в каталоге... кажется, под сорок третьим номером.
Под сорок третьим номером проходила парочка влюбленных — дамочка в кринолине и кавалер в шелковых чулках и бантах, — которая была оценена выставочным комитетом аж в восемь с половиной тысяч евро. От радости у меня в зобу дыхание сперло.
— Да ты что?! — выдохнула я. — Вот здорово! Я ж теперь своему Степке новый компьютер смогу купить.
И я тут же стала прикидывать, сколько полезных вещей я смогла бы купить на вырученные от продажи влюбленной парочки деньги. Ну, например, новую шубку, еще новые сапожки и туфли, еще...
Однако Ленка прервала мои мысли на самом интересном месте.
— Степке? — спросила она и, отставив в сторону коньячную рюмку, с интересом уставилась на меня. — А это кто?
— Сын. Великовозрастный и к тому же безработный. Студент медуниверситета.
Ленка, казалось, была удивлена.
— А у тебя, оказывается, есть сын?
Она поднесла рюмку к губам и, сделав один глоток, сказала:
— А у меня детей нет. — Она поставила рюмку на стол и после некоторой паузы добавила: — И никогда не было.
Ленка произнесла это таким тихим и грустным голосом, что мне ее стало жалко и я даже не знала, что и сказать. Сказать, что дети в жизни — не главное, значило сморозить глупость. А что же тогда главное? Соврать, что все у нее впереди — это в сорок-то лет! — еще большая глупость. И тут дело даже не в возрасте. Сейчас и в сорок пять рожают и позже. Но если Ленка до сорока лет при живом муже до сих пор не родила, значит, у нее были на то серьезные причины. И я решила дипломатично промолчать.
— Ну да ладно, — Ленка отбросила со лба прядь волос и мотнула головой, — поговорим лучше о твоей коллекции. — Ты знаешь, тебя очень расхваливал некий господин Паклен. Говорил, что твои работы просто-таки молниеносно распродаются в его галерее.
«Врет!» — хотелось мне сказать. Просто господин Паклен — друг маминого нового мужа Поля Ардана и лицо заинтересованное. Он чем-то сильно обязан Полю в жизни и, стараясь его как-то отблагодарить, выставляет мои работы у себя в галерее. И некоторые из них действительно продаются.
— Паклен в самом деле уже второй год продает мои куклы. Но я не могу сказать, что их у него рвут прямо из рук, — честно призналась я. — Ты ведь знаешь, что для этого нужно имя, а его у меня пока нет.
Ленка хохотнула и мотнула головой.
— Ну не скромничай, пожалуйста. Имя у тебя есть, и твои работы давно уже известны всем мало-мальски приличным коллекционерам. Кстати, я их тоже знала, да только не знала, что Лаврушина — это ты. — Ленка поставила локти на стол и оперлась подбородком о сцепленные пальцы. — Даже странно, — сказала она, — что до сих пор мы ни разу не встретились с тобой ни на одной выставочной тусовке.
Я пожала плечами.
— Может, и встречались, да не узнали друг друга. Ты ведь теперь совсем другая стала, очень красивая. Тебя и не узнать.
— Да, это верно, — согласилась Ленка. — Раньше я была ужасной уродиной.
Осознав, что сказала бестактность, я смутилась и попыталась исправить положение.
— Нет-нет... ну что ты... Ты совсем не была... — Я запнулась и замолчала, потому что слово «уродина» произнести никак не могла.
— Ах, оставь, Сазонова, — отмахнулась Ленка, — то есть, тьфу!.. Лаврушина. Я про себя все лучше других знаю. И не спорь.
Но я все же готова была поспорить. Да, раньше Ленка действительно имела кое-какие физические недостатки: например, чересчур объемистую фигуру и торчащие, как у кролика, передние зубы. Но это никому особенно не мешало, и все любили ее такой, какой она была.
— Нет, — сказала я, — тебя всегда все любили.
— Ага, особенно мужчины.
Тут Ленка действительно была права. С мужчинами у нее как-то не складывалось. Вернее, оно складывалось, но это были исключительно дружеские отношения, без всякой романтики.
Впрочем, о чем это я? Какие в восьмом классе могут быть мужчины? Смешно даже. А ведь после восьмого класса Ленка ушла от нас в другую школу, и о ее дальнейшей личной жизни я, в сущности, ничего не знала.
— И все же давай вернемся к нашим баранам, — сказала Ленка, — выставке. Поскольку выяснилось, что Лаврушина — это ты, то я постараюсь устроить дело таким образом, чтобы все твои работы были раскуплены. Понимаешь?
Я автоматически кивнула, но ничего не поняла. Как это Ленка устроит все таким образом, чтобы кто-то захотел выложить немалые деньги за работы нераскрученно-го художника?
Конечно, я понимала, что реклама — это двигатель торговли, и если Ленка возьмется меня рекламировать, то это, естественно, положительно скажется на моей творческой судьбе, но не до такой же степени. А Ленка продолжала:
— Пьера я уговорю купить не одну, а две твои работы. Кроме того, — Ленка оглянулась и понизила голос, — на эту выставку приехала одна богатая особа, миллионерша из Гамбурга. Она давно коллекционирует кукол и считается чуть ли не главным специалистом в этом деле. Более того, если она скажет про чью-нибудь работу, что это дерьмо, то пиши пропало. После ее оценки бедному художнику путь в большое искусство будет закрыт навсегда или по крайней мере надолго. А если, наоборот, похвалит кого-то, то у этого мастера отбоя от покупателей не будет. Все будут стремиться купить для своей коллекции куклу именно от Мышкина-Шишкина или там от Петрова-Иванова. Короче, если она купит какую-нибудь твою работу, то считай, что будущее твое и твоих детей обеспечено. После нее твоих кукол уже будут отрывать у тебя вместе с руками.