КОМСОМОЛ 5 (СИ)

...
Это всё были последствия многолетнего заточения, да. Жить, скованной заклинаниями, ужасно. Энергия, конечно же, копилась в ней — помнится, баронесса даже смогла устроить тем забавным князьям некоторое представление лет пятнадцать назад. Они впечатлились, это было видно по лицам. Даже тот галантный князь в особой броне. И баронесса сделала вид, что милостиво соглашается удалиться в камеру…
  
На самом деле она тогда страшно боялась, чтоб никто не заметил этого — насколько опустошён её резерв. Всё, что копилось триста лет, ушло на несколько эффектных жестов. Ну и пусть. Пусть все помнят, что баронесса Марти — это мощь, некогда заставлявшая вздрагивать целые города!
Потом она оказалась на прогулке — милостью папеньки этого мальчика, которому сейчас согласилась помогать. Вокруг объекта номер восемнадцать всё ещё клубились эманации смерти — и она смогла собрать их! Потому что внутри магической тюрьмы ей не доставалось ничего. Ни крошки! Даже когда она своими руками разорвала тех сошедших с ума вампиров — даже опуская руки в их плоть и вырывая их сердца, она не подобрала ни капли их жизненной энергии.
А с прогулки она вернулась, словно возродившись. Она увидела солнце! Впервые за… больше двух столетий, это точно. И она смогла впитать в себя всю витающую вокруг объекта энергию смерти! Обычные маги ничего не увидели. А утопцы то ли не поняли, то ли промолчали. А может, слишком были заняты счастьем побывать на вольном воздухе.
Енрикетта вошла в камеру, чувствуя себя снова живой, полной сил и признательности. Между прочим, во многом благодаря именно этому чувству она согласилась помочь молодому медвежонку.
И сегодня она отправилась посмотреть на бой с осознанием привычной неуязвимости. И беспечно выплеснула силу. И поняла, что осталась почти беззащитна!
Ужасное ощущение.
Можно было выскочить на поле — туда, где из-под земли поднималась энергия от умирающих заваленным англов. Но… Она не была уверена, что её щиты выдержат слаженный залп. А дотянуться из укрытия не могла — слишком далеко для неё.
Поэтому, растерявшись от этого понимания, баронесса покинула северные углубления и отступила в лес. И услышала крики.
В этих криках была надежда. Для баронессы Марти, естественно.
...
Енрикетта вылетела на небольшую прогалину и остановилась. Лучше и придумать нельзя! Никого из казаков — зато целая дюжина раненых англов, которые грязно ругались, пытаясь извлечь из ног колючки, ловко устроенные из металлических шипов (так, что как её ни брось — один штырь всё равно будет наверх торчать). Хитроумно! А эти, похоже, были дополнительно зазубрены и обмазаны чем-то едким. Англы шипели, выли и спрашивали друг у друга, есть ли у кого перевязочные пакеты.
Ха! Никто не озаботился подобной ерундой. Похоже, в последнее время эта компашка привыкла воевать с никчёмным противником и слишком легко побеждать.
— Напрасно, напрасно, — пробормотала себе под нос баронесса.
Крайний англ её услышал и резко обернулся, вскидывая винтовку.
— Какие вы смешные, — сказала она, и тут уж повернулись и остальные. — Бу! — сказала баронесса Марти и выпустила на них свою тьму.
...
Поразительно, как мало надо человеку, чтобы увидеть в глазах маленькой девочки свои собственные потаённые кошмары. Они умерли быстро, один за другим. И баронесса Марти, выпив двенадцать свежих смертей, чувствовала себя не в пример лучше. Она висела в воздухе посреди прогалины, прикрыв веки и прислушиваясь к ощущениям, и странная улыбка блуждала по её лицу. Наконец она глубоко вздохнула и распахнула глаза, чёрные, словно провалы в ночь:
— Ну вот теперь мы похохочем!
МАРФУША
Нижняя Австрия, лес Клостервальд, запруда и юг
25 января 1948 года, утро
Марфуша
Маленькая утопица сидела у запруды и прислушивалась к переговорам, которые дяденька связист вёл с разными концами леса. Слушал, что ему в трубку говорят и есаулу дяде Олегу пересказывал.
Судя по всему, на севере дела обстояли веселее всего. Там и машин не осталось, и народу резко убавилось, после того как баронесса их под землю утянула. На востоке один броневик удалось подбить да один на мине подвзорвался, тоже неплохо. С запада хвастались каким-то чесноком и, вроде бы, баронесса туда помогать отправилась, вой на весь лес стоит. С юга наступающих здорово какими-то попрыгунчиками проредили — вот бы посмотреть, что сие за диво? — да один броневик гранатами закидали, остальные отступили за россыпь валунов и «ведут интенсивный пулемётный огонь из укрытия».
Эвон, «интенсивный»! Небось, большой?
Марфуша вздохнула. После того как все радовались, что она большую машину на ледыху наколола, прошло время, и никто больше про утопицу не вспоминал и помощи её не просил. Хорошо тёте Енрикетте! У неё везде сила есть!
Марфа тихонько подошла к столу, на котором была разложена карта и стала её разглядывать. Так-то в картах ничего особо мудрёного нет. Эта ещё и не такая сложная. Бывает-от на картах столько разных пометок, что на одну всё и не влазит, а тут — как для детей нарисовано. Вот он лес Клостервальд, вот мельница, вот север, вот юг…
Ух ты! А ручей-то от мельницы на два рукавчика распадается. Один, поболее, впадает в речку, а второй, маленький, как раз питает ту ложбинку, в которой засели с юга броневики. Это сейчас там подмёрзло, а вообще-то — вот! — обозначено даже, что тут немножко заболочено. А что если…
Есаул Дмитриев, отвлёкшийся через некоторое время от переговоров, с удивлением увидел стоящие около стола Марфушкины валеночки, поверх которых аккуратно лежали сложенные шерстяные чулочки. Оглянувшись в сторону запруды, Олег Викторович увидел, что утопица сидит на бережку, свесив ножки в ледяную воду.
— Марфуша? Ты чего это?
— Ты, дядя Олег, ко мне сейчас не подходи, — голосом глухим, словно из-под воды, ответила она. — Не надо тебе…
— Ладно, — только и нашёлся что ответить есаул. Но потихоньку в сторону утопицы посматривал-таки. Мало ли что — энти ихние магичные штучки? Потому наверно и заметил, как тень девочки принялась словно жить собственной жизнью, задвигалась, словно бы расслоилась и нырнула в воду. Запруда сразу как будто наполнилась тьмой — а потом снова посветлела. Сделав шаг ближе, есаул заметил, что там, в толще воды, чёрно-глянцевые тени расплелись на множество нитей и устремились к тому месту, где из запруды вытекал ручей. Нити-тени тянулись от фигурки утопицы, свивались в узкий жгут и тянулись дальше, дальше вниз по ручью, насколько хватало взгляда.
Дмитриев обернулся и увидел вытаращенные глаза связиста:
— Это чего это, ваш-бродь? — шёпотом спросил тот.
Но Олег Викторович только головой покачал, прижимая палец к губам. Мало ли чего это. А просили ж не мешаться — вот и не будем.
...
Марфуша много раз видела (и ещё больше раз слышала), как работает отец. Что стоит ему по колено в любую реку зайти — и будет он знать о той реке всё, от истока и до устья, что хорошо в ней, что плохо, не засорена ли, какая и где есть рыба, а ещё — какие на реке мосты, какие лодки и кораблики по ней ходят, и даже что в тех корабликах везут. Но никогда отец не говорил — может ли он к людям хотя бы в лодках прикоснуться?
Однако рассуждая сама с собой, Марфуша думала — а почему бы и нет? Что бы ему помешало? Во всяком случае, на длину своей тени он мог бы дотянуться. А тени у каждого утопца — что змеи. Никак не угадаешь, какой они совокупно длины. И что будет, если их взять да расплесть? Да в одну длинную вервицу спрясть?
И сейчас, сложив в уме услышанное и увиденное и решив проявить полезность, Марфуша решила, что лучше времени, чтоб проверить, и представить нельзя. Расплетённая и заново свитая, словно плеть, пробежала чёрная лента по ручью, отклонилась в крохотный, стянутый тонкой корочкой льда рукавчик, нашла совсем уж незаметные протоки — с палец, а потом и с полпальца толщиной. Вот здесь то, искрошив в кашу смешанный с травой ледок, и стояли две плюющиеся железными пулями коробки.