КОМСОМОЛ 5 (СИ)

В идеале вы сможете таким способом рассеивать энергию на довольно значительное расстояние. Скажем, сорок… м-м-м… — она пощёлкала пальцами… — Я забыла слово! Это, новое, ну?
— Для измерения?
— Да! Вот примерно такое, — она раскинула руки в стороны.
— Метр. И сколько примерно метров будет след шириной?
— О, сорок — спокойно! Или даже шестьдесят. Сто. Представьте: за вами будет тянуться шлейф, да. Но настолько прозрачный, что сверху, с высоты полёта, его просто будет не видно, а снизу он полностью сольётся с обычным энергетическим фоном.
  
— Звучит заманчиво.
— Ещё бы! Единственное, что от вас требуется — довести озвученное мной упражнение до автоматизма. И применять его как минимум во время ваших перемещений за пределы Клостервальда. Постоянно. Примерно также, как вы держите свои боевые щиты.
— Поня-я-ятно, — протянул я. Какая изящная и простая идея. Снизить концентрацию — и всё. Обалдеть! — Спасибо, сеньора Енрикетта. Я всё больше и больше понимаю, что отец очень не зря послал вас сюда. Очень не зря!
— Я рада, — кивнула она, качнув чёрными косичками (сегодня, ради боевого выезда, причёска была максимально строгой). — Я очень-очень рада. Если я смогу вам помогать и дальше, то возможно… — она не стала продолжать, углубившись в собственные мысли.
Я понял почему она не договорила. Так-то с понятием. Столько времени сидеть в каменной норе. И впервые выйти из неё аж пятнадцать лет назад! Да даже в том ужасном карьере, где оборотни сидят, всё веселей. Там-то хоть одна сторона камеры прутьями забрана. Ты можешь солнце видеть. Дождь слышать, запах снега чуять… А тут? Судя по рассказам, камера бетонная в толще сопки. На десятки, сотни лет! Ужас кромешный. Вот даже и не знаю, чтоб я лично выбрал. Наверное, сразу чтоб грохнули…
За этими мыслями я таки собрался и закрутил вокруг себя эти самые две восьмёрки и принялся гонять в них сирень. Не скажу, что сразу получилось. Да. Особое внимание приходилось уделять тому, чтоб не плеснуть сиренью в своих. Незачем это!
* * *
Проехали пару пустых, словно вымерших деревень. Судя по сгоревшей церкви в одной из них, «полосатые» побывали тут раньше нас. М-да…
— Сеньор граф! У вас светятся зубы! — заметила мне Енрикетта. — Аж в окне отсветы. Это может привлечь ненужное внимание.
— Натурально, ваш-сият-ство! Этсамое… демаскируете нас! — поддержал её водитель.
А мы ведь перед выездом обсуждали, что пока чрезмерно активных боевых действий в ближнем окружении Клостервальда предпринимать не будем. Оставалась слабая надежда, что усиленную охоту на нас прекратят, и партизанить можно будет в почти тепличных условиях. Так что внимания патрулей и постов охраны привлекать не следовало. Например, вон того, из трёх скучающих солдат, отирающихся у будки со шлагбаумом. Признаться, мне страшно хотелось их пришибить, но я сдержался, скрипнув зубами:
— Извините, постараюсь больше не подводить вас. Просто… видели сожжённую церковь? Это значит, полосатые чистильщики и тут орудуют. Их почерк. Загоняют жителей в один большой дом и жгут.
— Как это?.. Гражданских⁈ — изумился водитель. Грузовик вильнул, но быстро выровнялся. — Взаправду, ваш-сият-ство?
— Взаправду, — мрачно подтвердил я. И слово это наше, просторечно-сибирское, словно силы мне вернуло. А вот водитель всё качал головой и никак успокоиться не мог:
— Вы это, ваш-сият-ство, казакам-то расскажите. Оно надо. Чтоб только злее врага били! Чтоб сомнениев по части ентих цивилизаторов вообще никаких не осталось! Я так думаю.
  
Глава 14
 
ТОНКОСТИ ПЕРЕГОВОРНЫХ ПРОЦЕССОВ
 
МНИТЕЛЬНОСТЬ
Нижняя Австрия, Ригерсбург
27 января 1948 года, утро позднее
Аркадий
Пунктом назначения был городок с названием Ригерсбург. Расположен он был примерно в восьмидесяти километрах от Клостервальда на северо-запад. Да-да, сперва, когда я только услышал подробности, мне показалось, что далековато по европейским меркам для склада. Но учитывая, что Ригерсбург был довольно крупным транспортным узлом, а подброска необходимого оружия и боекомплекта должна была осуществляться по железнодорожной ветке до любой ближайшей к отряду ОʼКоннора станции, вопросы отпадали. Ну правильно — они ж не знали, где мы точно. А для железки что восемьдесят километров, что сто, что сто пятьдесят — практически едино.
По мере приближения к цели дядя Саня Маркушкин становился отчего-то всё более мрачен. Как однажды шутливо охарактеризовала подобное его настроение сестрица Маша — «замогильно ужасен».
— Что-то это воронье гнездо мне не нравится, — буркнул он, имея в виду возвышающийся над городом на высокой массивной скале замок.
Но в это раз я был склонен с ним согласиться. Мы сделали небольшую петлю и теперь смотрели на городок с холма в небольшом удалении от него. И то, что на улицах вообще никого из гражданских не было, уже, знаете, настораживало. И патрули. Много патрулей. И каждый — каждый! — патруль был пятёркой! С пулемётом!
У них что, начальство — параноики?
— Может, и параноики… — задумчиво протянул дядя Саша.
Опять вслух думаем!
— Только почему они тогда не оградили город и вон ту группу зданий? — ткнул дядя Саша в огромные крытые корпуса. — Ну хоть минимальную защиту организовать? Колючку на столбах натянуть? И вышки с прожекторами. Хоть что-то?
Рядом с нами, также разглядывая картину в бинокль, передавая его друг другу, стояли три десятника.
— Ты это, Александр, не загоняйся! — сказал один из них. — Не успели, мож быть. Или вовсе ждут поставок. Так-то у этих «цивилизаторов» всё через жоп… пардон, — казак покосился на Енрикетту увлечённо высматривающую врагов в персональный окуляр, — военную канцелярию!
— Ты откуда такой информированный взялся? — сварливо поинтересовался Маркушкин.
— Так это. На прошлом контракте мой свояк в плен попал. Не удумайте чего, по контузии, бессознательного взяли… Это в Индиях, значицца. Маленько неудачно операция пошла…
— И чего этот твой свояк?
— А! А вот того. Очнулся в плену… не то чтобы в госпитале — так, в каменном сарае каком-то, дохтура для скотины пускают «низших» смотреть. Ладно. Малехо оклемался — поволокли его на допрос. Смотрит — в конторе всё плакатами облеплено о величии англской цивилизации.
— Это ж когда было-то? — удивился второй десятник.
— Да прошлым летом! А чё ты удивляесся? Англы — оне завсегда себя выше других ставили. Только не сильно на весь мир орали, как щас.
— Ну ладно, чё дальше-то? — поторопил третий.
— Ну так вот. Наших нет и неизвестно, предвидится ли ихнее появление. Что делать? Толька, не будь дурак, быстро сообразил и давай по-аглицки шпрехать. Он в языках-то вообще силён, всегда за толмача. Наврал англу с три короба, что, дескать, папаша у ево — англский инженер по фамилии Хокоб, приехал в Иркутск электростанцию помогать строить да и подженился, а безграмотные селяне в деревенской канцелярии, дескать, записал ребёнка с англских букв на русские, вот и получился он Носков. Вы, говорит, хоть книжицу мою воинскую посмотрите — понял же, что документы у него вынули. Те глянь — натурально «Носков» — «Хокоб», значицца. А Толька живо прикинулся вроде как проникнувшимся идеей высшей англской цивилизации. К вам, говорит, хочу! Токма и мечтал перебежать!
— Это Иваныч-то? Проникшийся? Да я ж ему даже бутылку не доверю! Это ж жучара такой… — заржали казаки.
— Чего вы прям? — со смехом оправдывался рассказывающий казак. — Англы-то не знали. Короче, тудой-сюдой, малехо понаблюдали за ним — Толян держится как кремень. Гимн англский поёт, на флаг ихний только что не молится — те натурально поверили. Дескать — всю жизнь человек мечтал припасть к берегам отцовского отечества. Даже гимн выучил! А самим невдомёк, что Толян его в первый раз в ихней конторе на стенке углядел. Две недели проверяли, а потом поставили его вроде как каптёрщиком…