Ашер Блэк (ЛП)
Когда я закончила, я положила его на коврик рядом со своим местом. Он ослабляет галстук и кладет его на кухонную стойку, а затем садится рядом со мной. Он выглядит изможденным, но при этом сохраняет бодрость. Я отвожу глаза, когда он расстегивает несколько верхних пуговиц своей рубашки. Даже малейшего изъяна кожи достаточно, чтобы дразнить меня, поэтому я не позволяю себе смотреть.
— Ты никогда не говорила мне, что умеешь готовить. — Он стонет, когда откусывает кусочек.
Я отгоняю от себя пошлые образы, которые вызывает его стон, и пожимаю плечами.
— Один из моих приемных отцов был шеф-поваром, и я любила поесть настолько, что захотела научиться готовить. В итоге он многому меня научил.
Я также научилась готовить множество блюд разных кухонь во всех семьях, где я жила, — от перуанской до ирландской. Мои вьетнамские блюда тоже безумно вкусные. Мой Бо-Лу-Лак просто тает во рту.
Прыгать из приемной семьи в приемную — это как путешествовать по миру во многих отношениях. Ты знакомишься с такими разными людьми и учишься на их опыте. Я не уверена, что променяла бы все это на стабильное детство и семью, хотя, конечно, обошлась бы без некоторых гадов.
Ашер кивает и откусывает еще кусочек. То, как чувственно он закрывает глаза и откусывает, посылает грязные мысли в мой разум.
Он сглатывает и поворачивается к Ксавьеру, который относит мою и свою тарелку в посудомоечную машину.
— Ты можешь идти на сегодня.
Ксавье кивает, прощается с нами и остальными членами команды охраны и уходит. Когда он уходит, в комнате остаемся только мы с Ашером. После утренних анкет мне стало спокойнее рядом с ним, но он все еще держит меня в напряжении. Так что я отвлекаюсь на домашнее задание по статистике, открываю учебник по завышенной цене и приступаю к работе.
Я уже откусила кусочек карандаша № 2, когда Ашер спрашивает:
— Что случилось?
Я глубоко выдыхаю, не желая признавать свою неудачу.
— Я не понимаю этого.
Он наклоняется, просматривает мою работу и пожимает плечами.
— Не кори себя за это. Фидуциарный вывод в любом случае устарел. Возможно, ты никогда не будешь им пользоваться.
— Может, и так, но это не меняет того факта, что меня все равно будут проверять на нем.
Ашер встает и кладет свою тарелку в посудомоечную машину вместе с остальной посудой, которую Ксавье принес из комнаты безопасности перед уходом. Я стараюсь не смотреть, как Ашер загружает в посудомоечную машину все кухонные принадлежности и посуду, которую я использовала для приготовления лазаньи. Он кладет в машину мыло и включает ее. Странно смотреть, как он занимается домашним хозяйством. Это как смотреть, как дикий лев играет в мяч.
После того как он возвращается на место рядом со мной, я в шоке, когда он начинает объяснять мне математику. Я слушаю, и через полчаса я уже гордый профессионал в области фидуциарных умозаключений. Я почти мечтаю о том, чтобы его использовали чаще.
— Ты должен был стать учителем, — говорю я, собирая свои работы в рюкзак. Я поднимаюсь за ним по лестнице.
Он задумывается, а потом качает головой.
— Из этого ничего бы не вышло. Я не люблю людей, а учителя имеют дело со многими из них.
— Как и ты, как деловой человек.
— Это другое дело. На работе я босс. У меня есть контроль. А у учителей — нет. Они отвечают перед родителями, администраторами, учениками и правительством. Это делает их работу бесконечно сложнее, чем мою. — Он колеблется. — По крайней мере, для таких, как я.
Я киваю в знак понимания. Из меня получится ужасный учитель. Преподавание требует навыков, которыми я не обладаю, например, терпения и сострадания. Я очень уважаю тех, кто умеет это делать, в основном потому, что сама пробовала себя в роли учителя в одном из детских домов, где я была волонтером в Африке. Я потерпела неудачу.
Я говорю Ашеру:
— Однажды я пыталась преподавать. Я была в детском доме в Джибути. Глава приюта решил, что будет неплохо, если я буду учить детей английскому, поскольку все остальные волонтеры говорили либо по-французски, либо по-арабски. — Я усмехаюсь. — Это была катастрофа. К концу часового занятия я довела до слез половину детей. В итоге меня перевели на кухню, где единственным моим общением с живыми существами была пожилая женщина, которая никогда со мной не разговаривала.
— Через некоторое время мне надоело ее молчание, и я потребовала, чтобы она со мной заговорила. — Я поморщилась. — Когда она что-то показала в ответ своими руками, я почувствовала себя самой большой сукой в мире. Я ненавидела ее за то, что она со мной не разговаривает, а она все это время молчала. Хуже того, я даже не могла понять, что она показывает. Это был сомалийский язык жестов.
Мы с Ашером сейчас в нашей комнате. Он раздевается, собираясь принять душ, но останавливается, чтобы бросить на меня сочувственный взгляд.
— Что ты в итоге сделала?
Я отвожу глаза, когда он снимает боксеры и направляется в ванную. Я не вижу его попку, только очень-очень упругий зад, но все равно тяжело дышу после этого.
Как ему может быть так комфортно в обнаженном виде?
Мне нравится мое тело, но у меня нет такой уверенности в себе, как у него. Хотелось бы, но сомневаюсь, что у большинства людей она есть. Если это когда-нибудь случится, то мир, вероятно, заполонят колонии нудистов.
Я прочищаю горло и повышаю голос, чтобы он мог услышать меня в ванной.
— Я сбежала.
Мне было стыдно за себя тогда, и мне стыдно за себя сейчас. Как я уже говорила, когда становится тяжело, я обычно убегаю.
— Что ты сказала? — кричит Ашер из душа.
Я вздыхаю. Он включил душ и, наверное, не слышит меня из-за шума. Но чего он ждет от меня? Пойти в ванную, чтобы он услышал? Я даже не хочу повторяться, и не знаю, что вырвется у меня изо рта, если я увижу его голым, в полный рост.
— Я сказала: "Я сбежала". — Повторяю я, на этот раз громче.
— А?
— Я сбежала! — кричу я.
— Повтори?
— Ах! — Я ругаюсь под нос, встаю и иду в ванную, к черту его наготу. Когда я вижу его, я даже не удосуживаюсь взглянуть на его интимные места. Я смотрю ему прямо в глаза и говорю: — Я СБЕЖАЛА. Это то, что ты хочешь услышать?! Что я трусиха? Что я бегу от всего?
То, что я вижу на его лице, ошеломляет меня. Между нами проскальзывает понимающий взгляд, но Ашер, похоже, тоже не обеспокоен моей вспышкой.
Я ненадолго задумываюсь о том, что он притворился, будто не слышит меня, чтобы увидеть, как я признаю свою трусость лицом к лицу. Эта мысль приводит меня в ярость.
Я трясусь от ярости, когда он смотрит мне в глаза и говорит:
— Но ты не сбежала от меня.
Я отшатываюсь от него, как будто мне дали пощечину. Он прав. Я не сбежала от него. Может, потому что теперь мне есть что терять? Диплом? Будущее, о котором нужно думать? Лучший вариант? Не знаю. Знаю только, что мне надоело бежать. Я бежала из приемной семьи в приемную семью. Я бежала от Стива. Я бежала из одной страны в другую. Я бежала от «Бродяги».
Но я не бежала от него.
Я и сейчас не бегу. Я разбираюсь со своими проблемами, признаю их и нахожу решения. Я пытаюсь стать лучше, и, нравится мне это или нет, он был частью этого процесса. Даже если он одновременно и причина моих проблем, и их решение.
Он бросает на меня знающий взгляд, который заставил бы меня бежать в сторону холмов, если бы мы только что не обсуждали мои постыдные привычки в беге.
— Что ты ожидаешь от меня услышать в ответ? — Мой голос — шепот, но я не удивлена, что он слышит меня сквозь шум душа.
Его голубые глаза пронзают мою душу.
— Почему ты не бежишь сейчас?
— Я не знаю.
ГЛАВА 16
Иногда даже жить —
это акт мужества.
Сенека младший
— Нет, — говорит Ашер в пятнадцатый раз.
— Ты серьезно?! — требую я. — Ты не можешь просто заманить меня в ловушку, Ашер. Я схожу с ума. Мой голос больше не похож на мой голос. Я не соглашалась сидеть в твоей башне, как будто я чертова Рапунцель. — Я сардонически смеюсь. — Мне нужен принц, чтобы спасти меня? Я обязательно попрошу Рене, как только он свергнет тебя с престола.