Троесолнца
— Ну, ты вот, Оксаночка, почитаешь и позабавишься! — говорил он ей на следующий день на прогулке. — А я ведь примечал, как ты Любовь Григорьевну вызывала, чтоб она тебе что-то в машину вынесла, хотя весь день можешь по лестницам, как белка по веткам, скакать. И особенно после еды по ним скачешь, а тут вдруг ленишься. Что это? Ха-ха, смешной человечек. Так посмотришь на себя со стороны, а я вообще давно хотел. Знаешь, сколько мною уже написано? О! Целый шкаф! Но всё по юриспруденции! А тут возьму и пошутю! И знаешь что? — постарался он повернуться к ней, но перебинтованная голова мешала, так как заслоняла обзор.
Оксана Фёдоровна, везущая в момент этой беседы коляску мимо Елагинского особняка, остановилась и наклонилась к нему.
— А ты мне тоже можешь помочь! — громко и возбуждённо зашептал Константин Виленович, и облик его с гипсовыми ногами, широкими, как сооружения столпников, бинтами и глазами был и правда жизнеутверждающим. — Ты вот мне напиши, что там и как в твоей голове, когда возвращаться можно, когда нельзя, во что ты веришь и, главное, что сбывалось! Да, вот что сбывалось опиши! И поподробнее. Можно даже с чувствами! Вот, например, тётка сумасшедшая пришла в суд, напророчила судье лошадей, он грохнулся и катается теперь по островам, только в креслице. Ха-ха! А я тебе карточку свою дам! Помнишь, тебе наборчик с рубинами понравился в Италии, так вот в Петербурге лучше будут! Можешь даже сегодня с Лёвой на Невский съездить, а я зачин напишу.
— Только из этих соображений, значит, тебе важно знать, что у меня в голове? И не ты ли убеждал, что там ничего нет? — холодно отозвалась девушка.
— Подожди-подожди, это ты что, на меня обидеться вознамерилась? Оксаночка, ласточка, в твоей голове есть совершенно всё, от чего я без ума и моя голова пустеет! Давай мы тебе не только наборчик с рубинами возьмём, но и новое пальтишко! Решено! Ну, кати меня к пруду!
По пруду бежала очень мелкая холодная рябь, как будто гусиная кожа на обветренной рыночной тушке; с неба сыпалась белая труха, ветер задувал даже через бинт, и судья немного взгрустнул. Подобная грусть в нём просыпалась всегда после того, как он особенно долго и много шутил (а в эти три тяжёлых дня он удивительно много шутил, чтобы взбодрить Оксану и себя), и он давно привык её приписывать на счёт того, что у него нет продолжателя, потомка. В семье он воспитывался один, поэтому и братьев и сестёр у него также не имелось, только двоюродные, где-то на Вологодчине. И плоть его так и не дала жизнь другой плоти… И дать не может. Как-то совсем горестно он решил: «Ну, вот и рожу себе какого-нибудь героя, будет как сын».
Вечером, когда он подъехал к письменному столу, чтобы приступить к задуманной идее — книге, призванной попрать суеверия, — его одолела растерянность. А начать-то с чего? «Ну с начала. Нет, с начала нехорошо. Да и с конца как-то вульгарно. Начну-ка я с серединки, благо в нашем мире уже никто о линейности бытия не печётся и меня всяк поймёт», — решил он и услышал из окна, приоткрытого сиделкой для проветривания:
«Но не гад он, понимаете, не гад».
Шевкопляс подпел, так как уже когда-то слышал эту песню и решил вставить её вскорости в произведение. Набив на клавишах пару абзацев, он перечитал написанное: «М-да, хорошо вышло, а то, что куплет расходится с настроением моего героя (его порабощённый ересью образ он уже сочинил в уме), так ничего, зато описывает его автора! А раз описывает, значит, хорошо. Не всё ж автора за кормой оставлять! И где-нибудь там поглубже, подальше вверну, что автор — ещё похлеще герой, раз книжки вздумал писать! Ха-ха! Да, и напишу, что вознамерился автор — оплот, между прочим, и маяк федеральной гильдии юристов — высмеять пережитки прошлых веков, которые общество упорно тащит в современность! Ну, это, конечно, дальше, а то так совсем неинтересно станет. А моя-то задачка — дискредитировать суеверие и повеселить немного. Интрижки там всякие, клятвопреступления, блуд, раскаяние и знаки. Куда ж без этого! О да, побольше знаков! И герой мой должен быть мне противоположным, я вот степенный юрист, а он — пусть юный художник».
К возвращению Оксаны Фёдоровны Константин Виленович уже успел накатать пять страниц, найти имена почти всем героям, сделать несколько зарисовок — в частности, он изобразил карандашом лавку старьёвщика, следователя Ныркова, облик которого списал со своего коллеги из Управления правовой информацией (надо признать, коллега тот чрезвычайно вдохновлял судью своей точёной, исключительной некрасивостью, так что судья пожелал и для него по старой дружбе найти местечко), ну, и самого Нежина, лежащего в хвори на уличной скамье; также ему захотелось нарисовать обнажённой Луизу Николаевну, но он решил не баловать так изысканно своё воображение, хотя бы до снятия бинтов с головы, — и приблизительно набросать план, который он хотел насытить деталями по прочтении откровений Оксаны Фёдоровны. Последняя же вернулась с ворохом пакетов и одной перевязанной лентой коробчонкой, отказалась всё примерять и уединилась в самой маленькой гостевой комнате, чтобы исполнить поручение Шевкопляса.
Что творилось в голове у девушки, «мы» не ведаем, равно как и то, собиралась ли она в действительности покинуть годящегося в отцы жениха. И, стоит заметить, совершенно не походила Оксана Фёдоровна на растленных девиц, имеющих корыстный интерес. Напротив, была она тихушницей себе на уме, и «мы» гадать не берёмся, чем прельщал её этот союз. Однако, принимая во внимание тот факт, что тихушники и молчуны частенько оказываются гонористы и на редкость злопамятны (они, кажется, в целом наделены завидным стенографическим и мемуарным гением), «мы» и не можем исключить какую-нибудь пакость со стороны Оксаны Фёдоровны. В общем, была она котом в мешке.
Работала она медленно и тщательно всё обдумывала. В часы те она даже лицом менялась, а это тяжёлое, скрупулезное обдумывание, казалось, шло с такой внутренней и тоже затаённой важностью, что являлось как будто бы самоценным, безотносительно объекта обдумывания, а как факт самого погружения в себя, которое было сопряжено с некоторым мистическим оцепенением, выражавшимся и на лице её, и в скорости мыслей, жутко медленных, самозачарованных, которые ни за что нельзя было поторопить…
На четвёртый день у Шевкопляса насчиталось двадцать две бодрых электронных страницы четырнадцатым кеглем, у неё только страничка блокнота чрезвычайно убористым и неразборчивым почерком (будто она поставила цель уместить всё на страничку, переломав всем чертям ноги). На страничке той были сухо запротоколированы все случаи, очевидицей или участницей которых ей довелось стать за её двадцать пять лет. Чувств она своих не описала, и от этого вышло настолько забавно, что Шевкопляс не выдержал и прыснул со смеха. А выглядел этот список так:
«14) Увидела во сне червей — заболела пневмонией; 15) просыпала соль — поругалась с мамой; 36) сломала каблук — провалила экзамен по социологии».
Однако, когда Константин Виленович дошёл до пункта под номером тридцать девять «разбила зеркало — рассталась с любимым», он не на шутку огорчился. Во-первых, потому что в любви они друг другу не объяснялись, во-вторых, потому что зеркало она разбила месяца как три назад, то есть при нём. Но интересоваться, била ли она их до этого, он не стал и виду не подал, продолжив, хоть и несколько натужно, смеяться.
Он использовал её список, доработал план и ударился, ввиду щедрейшего изобилия времени, в написание книги, всё более, по мере продвижения в теме, поражаясь, до чего суеверный его окружает народ и как легко суеверие побеждает любой, самый академический, холёный в науках, самый футуристичный и современный ум. Странное дело!
А дело и вправду оказалось странным… Хотя и не по этому поводу.
— И что это как будто и не видно уже, что я смеюсь над всем этим, а? Оксан, ну-ка прочти вслух. На слух вернее, — прослушав двадцать страниц, написанных им же самим, Шевкопляс вздыхал, морщил губы и говорил: — Всё в том, как ты читаешь! Зачем вот эти придыхания, а? Паузы? Эта вот интонация твоя? Ты читай издевательским тоном! Дай-ка я, а ты слушай, хотя что тебе слушать, ты и так во всё это веришь, ну созови тогда Любовь Григорьевну и Леночку! Эх, ладно! — и раздражённо, и тише: — Всё вам, бабам, одно. Сам себе почитаю, — и он откатывал в зал, чтобы там читать себе.