Троесолнца

После ухода отца у меня не стало изобильного мира. Зато я впервые понял, что такое не изобильный мир, а пустой и нищий, в котором всё же есть единственная веточка прекрасного. На фоне всей этой гадости, которая напоминала мне кашу из перемолотой улитки, на фоне появившегося вскоре отчима, чесавшего себе яйца и расхаживающего по нашему дому в трусах, и отца, приходившего ко мне в парк с коляской, сюсюкая погремушкой своё новое чадо, красота оставалась единственной соломинкой в жизни, единственным и одиноким шансом её преображения.
  
Красота… Она мне показывалась трижды, и на третий раз, когда она явилась в облике человека, я присягнул ей навечно, как чему-то совершенно особенному, как чему-то всесильному и страшному. После подобной присяги мне уже никогда не вернуться назад. Теперь мне по пути только с ней, а чем она обернётся? Уже тогда — и стоит ли нам удивляться, как много знают дети! — я предчувствовал, что красота является не только Богом, но и его противоположностью.
Конечно, это путешествие без шанса вернуться. Расшибись в лепёшку, запаршивь, замучайся гангреной — ничто и ни за что тебя с этого пути не выведет. Всё. Отныне ты идёшь под руку с красотой. И как легко шагать с ней в детстве! Припрыгиваешь себе, ловишь разноцветные стекляшки, складываешь радугу и хохочешь. И как тяжело с ней совладать взрослому… Нам ли не знать… Расскажу про два случая, предшествующих встрече с Васильком.
Вначале помню небо. Стоял воскресный вечер. Я температурил, и мама решила, что на следующий день мне можно пропустить школу. Выходные напролёт меня отпаивали горькой гадостью, потом давали приторно-сладкий сироп и укутывали в одеяло так, будто хотели задушить. Провалявшись два дня, я отлежал себе все бока и, угнетённый измятыми подушками и запахом лекарств, вышел во двор.
— Куда пошёл? А ну-ка марш в кровать, — шикнула бабушка, выходя из кладовой с банкой квашеной капусты.
— Ба, иду за крапивой, чтоб ты меня высекла, как обещала.
— Ти-и-и, крапива! По тебе хлыст давно плачет! — и ворчливо она добавила: — Ну, давай-давай, только живей.
— Не скажешь?
Бабушка Алёша подбородком так нетерпеливо кивнула, мол, ступай, всё равно когда-нибудь высеку. Её звали Алевтиной. Выговорить такое без зубов, конечно, непросто, поэтому до четырёх лет я говорил «Алёфа» вместо «Алевтина», а потом сознательно укоротил до Алёши. Так к ней это и привязалось. Алёша была замечательной! Мама говорила, что у неё ни стыда ни совести. Например, она могла отставить ногу и помочиться, стоя по-коровьи и прямо на дороге, или одёрнуть гостью: «Да ты бы лучше себе кобеля нашла, чем с такой кислой миной являться». Но я знаю, что мама так говорила от обиды, ведь Алёша её не воспитывала, а подкинула бабушке. У Алёши было четверо мужей, двоих она сама выгнала, один спился, последний повесился. Но, что бы ни происходило, никогда я не видел ни слезы у неё, ни причитаний. А мне она (впрочем, как и всем остальным) разрешала всё. Даже гулять простуженным.
В глубине сада стояла тачка с соломой. Рядками висели баклажаны под раскидистыми листьями, чуть подальше росла рябина, а на соседнем участке жгли костёр, поэтому невероятно приятно пахло дымом. Задрав голову, я посмотрел на небо. И как же так могло случиться, чтоб я прежде его не видел таким! Что-то перевернулось во мне и разразилось при виде этого зрелища. Я слышал стук сердца, лай собак, шум листвы, гул цикад и переговоры у костра; чувствовал запах дыма, прохладные порывы ветра, дрожь в ногах и смотрел… Нет-нет, не смотрел, а видел! Видел распахнутый сине-чёрный океан, в котором плавали звёзды! И дело даже не в божественности их серебристой красоты, не в дивных преображениях цвета и ритме, который был подвластен только им, как будто там наверху льётся музыка, которую нам, смертным, не дано услышать; а в том, что они двигались! Они летали и преображались! Не окаменевшей и статичной, нет, они были живой проявленной вечностью, сияющей из тьмы! А что такое Живая вечность, как не абсолютная, беспредельная и беспрерывная Свобода? Бесконечная свобода красоты… Свобода красоты… И всё-всё в этих звёздах дышало какой-то немыслимой свободой движения! Таким я увидел небо.
От лежания в комнате я ослаб, а сильные эмоции выжали остатки энергии. У меня стали подворачиваться колени. Сев на тачку, я неудачно перевернулся, получив металлом по костяшкам, но вставать не хотелось. Я остался лежать на холодной земле и принялся всхлипывать, уткнувшись носом в землю, как будто желая в неё зарыться. И до чего же хотелось плакать! И даже отчего-то боязно было снова смотреть на этот океан.
— Сыночек, — скоро хватилась меня мама, обнаружив сначала какое-то особенное лицо у бабушки, внёсшей капусту, а затем пустую постель.
Подняв меня, она принялась отирать, отряхивать, покрывать поцелуями, трогать лоб, не поднялась ли температура, спрашивать, куда подуть, и снова целовать. А я разрыдался в голос:
— Не тронь меня, уйди, уйди.
— Тебе так больно? — испугалась мама, став снова меня осматривать и хлопотать.
— Да-да, — плаксиво отвечал я.
Конечно, ушибы не болели. Но я истерил, как девчонка.
Где-то через неделю после этого происшествия мы пошли с папой играть в мяч. Тогда он уже полгода как от нас ушёл, но ещё приходил без коляски. Я катил на самокате по дорожке, окидывая хозяйским взглядом парк в поисках подходящей лужайки, где можно было бы оторваться с мячом. Парк рядом с домом был исхожен вдоль и поперёк, и так как взрослые шли туда, только чтоб от меня отделаться, я его не любил. Начали играть. Папа откровенно поддавался.
— Па, ну бей! — пытался я его завести. — Па, ну ты не играешь! Ну не так!
Лужайка имела небольшой наклон, поэтому мяч скатывался постоянно не туда, и я только и делал, что за ним бегал.
— Па, ну давай! Бей! Только, чур, по-настоящему!
Папины поддавки убили последние проблески азарта, а его натянутые потуги пошалить оказывались хуже безразличия. Ведь раньше, до ухода, он мог меня спровадить (если у него не было настроения), а сейчас делал вид, что ему интересно, как будто мы уже не были родными и об отсутствии настроения нельзя было заявить напрямик.
— Па, куда ты отвернулся!
— О, какие люди в Голливуде! — оживился папа, увидев какого-то прохожего, машущего ему с дорожки пятернёй.
Мужик, получив от папы ответные жесты, пошёл к нам навстречу. Идя вальяжно, но быстро, он постоянно поправлял свою волнистую пшенично-рыжеватую шевелюру, слегка встряхивая плечом. У него этот жест был слитным: когда он встряхивал плечом, он обязательно касался волос, а если руки тянулись к копне (являющейся, судя по всему, предметом гордости), то само собой подпрыгивало плечо. Но глаза его меня оттолкнули ещё больше, чем привычка поправлять волосы: уголки их так резко были направлены вверх, что казалось, они вот-вот перевернутся в обратную сторону, а потом хитро встанут на место, будто фокуса не произошло.
— Сколько лет, сколько зим, — ответил ему тот, подойдя и пожимая руку. — А это что за малыш? Твой? — наклонился он ко мне с лицом «ути-пути». Глаза, как я и ожидал, перевернулись в обратную сторону и встали на место как ни в чем не бывало.
Я бросил в него мяч. Угодил в пузо.
— Совсем, что ли, спятил? А ну-ка извинись перед дядей! — дал мне подзатыльник отец и пригрозил пальцем, мол, ждёт ремень.
— Да, брось ты, Вить, он же маленький. Наверное, играть хотел, да? — говорил он сердобольно, поправляя свою шевелюру и встряхивая плечом.
— Я ему покажу играть!
— Хорош тебе, — говорил мужик.
Перекинувшись парой фраз, мужик предложил «хлебнуть пивасика». Отец ещё более оживился. И они пошли за пивом, оставив меня с мячом и самокатом на лужайке. Я спрятался за дерево и стал перебирать обиды, накопившиеся за несколько недель: в прошлый раз гулял со мной всего час, на машинки не отвёл, к бабушке Алёше не отвёз…
  
Получив ещё один подзатыльник за то, что спрятался и не отзывался, я разобиделся в пух и прах. Они сидели на скамейке, попивая пиво, я бродил неподалёку, поминая уже не только теперешние, но и отгремевшие несправедливости: его уход, пустые обещания, мамины мигрени, смерть моей колонии улиток… И так я заковырялся в них, что в какой-то момент впал в прострацию. Перестали они меня волновать. Даже то, что теперь он не с нами, меня не трогало. Я машинально отбрасывал ногами камни, листву и мусор, которые мне попадались при ходьбе, потом взял палку и стал водить ею по трещинкам, рытвинам и ухабам земли. Водил-водил бездумно и сам не заметил, как увлёкся…