Троесолнца

— Извините, да вот бежать надо было, — что-то пробубнил художник и тут же перешёл к делу, отстранив яства, которые ещё не уничтожил в порыве своего творческого нетерпения (участь сия не коснулась чечевичной похлёбки и нескольких оливок в пиале), — я эскиз новый принёс. Хочу чтоб вы одобрили, нате, точнее, взгляните, пожалуйста, — спешил юноша.
— Ну, я тот одобрил. И Сергей Иванович одобрил. Какой такой новый эскиз? — размеренно отвечал заказчик.
  
Эскиз попал в руки Кострякова.
— Ну, мне, честное слово, тот больше нравится, там китоврас — силища! — ответил он, смакуя «ща», и, насладившись змея-звучанием, продолжил: — И тело у него ух какое — сталь, огонь, а тут его и не видать совсем, — добавил Костряков тоном «милипилипусечка», показав этим, насколько не видать героя в новом эскизе и насколько он мал, хил, уныл и не идёт в сравнение с тем вот мощным «ща», и пошёл к расписанной стене.
Бажен, следуя за ним, негодовал. Как так?! Вторая-то работа не то что лучше, она качественно иная, она вообще не идёт в сравнение с этим вот парнокопытным, который у него вызывает теперь такой стыд, что хочется завыть и залезть в шкаф… И в ней как раз нет русского зерна, которое жаждал Костряков!
— Нет (в значении «м-дась, хорошо»), это, как ни крути, замечательно вышло! Особенно радует меня его вид славянский, сильный! А какой он взмыленный! Вот, дух-то неукротимый! На такого посмотришь и сам атлетичнее станешь, — почёсывая подбородок, заявлял Костряков, втягивая округлый живот, — ну, и олень хорош.
И тут, уважаемый читатель, пошло. Покатилось! Бажен стал вещать про Троесолнце, про то, про то, про это и про это, дошёл до самого космогенезиса и дуальности… Но Костряков непонимающе и недовольно хмурился, мол, умничает тут зелень младая, пыль в глаза запускает, и неуклонно некал. И некал, явно не с согласием, не с добродушием. Тогда художник стал давить на историческую правду, прибегнув к которой станет очевидным, что сюжет этот неаутентичен, так как взят из мозаик Отронто, на которые обратил его внимание Бахрушин. Но данный аргумент привёл в бешенство Кострякова — он просил славянства! А они на пару с Бахрушиным пытаются протащить Отронто!.. Латентные западнофилы! И им позволили для этого уединиться в библиотеке! И Бахрушин всё это время молчал! И что это за профанация!
Тут уж разгорелась целая ссора: заказчика, занятого своими делами, надули и объявляют ему, что корни у этого сюжета в каких-то басурманских далях. Нет! Такого идеологического бардака он не потерпит! Костряков стал глух к гласу логики, к слову антропологическому и этнографическому, и сказал, что, если он, молодой художник, стоящий в начале своего пути, не хочет принимать снисходительность и милость заказчика и дописывать картину в том виде, в котором он её одобрил, придётся с ним распрощаться. И гонораров пусть юноша не ждёт. Десять процентов уже дал, вот ещё двадцать, ради Луизочки, — и прочь.
Нежин впал в мольбу, просил его подумать несколько дней, посоветоваться с искусствоведами, с Бахрушиным, с Луизой Николаевной, сбегал даже к Ольге в поисках заступничества, но Павел Артемьевич его увещевания пресекал.
— И ведь сами говорили про русское зерно, а сейчас прицепились к этому торсу, будто и не женщинами интересуетесь, — с горечью ляпнул художник.
— Это ты меня тут за п…, за мужеложника… А ну! — много пронеслось слов после этого, охотно и вольно мчались они, посыпая голову не только юноше, но и Ольге, перемежаясь редким междометьем, которое, как кочка на дороге, добавляло движению задора: «Да я, ох ты у меня, ох эти, ах ты, цыц».
В итоге Бажен, обруганный беспощадно, оказался на улице. Но, как частенько случается, ругань беспощадная, являющаяся проявлением стихии и аффекта, не представлялась такой уж окончательной и бесповоротной точкой, напротив, ввиду своей карикатурной жестокости и несправедливости она обнадёживала и сулила скорейшее разрешение ситуации в лучшую сторону. Поэтому, хоть и вытолкнули художника, и плёлся он по городу чрезвычайно дезориентированный от всего, что пришлось претерпеть его сознанию за последние два дня, он не был морально разбит.
Тем более, помимо вышеобозначенной надежды, оставались ещё два её носителя, пользовавшиеся влиянием на Кострякова: соблазнительная Луиза Николаевна (сосуд веры в искусство) и Бахрушин (учёный рычаг воздействия). К последнему спустя пару часов, которые потребовались художнику, чтобы оклематься, отправился наш герой. Сергей Иванович, погружённый в просмотр хоккейного матча, находился в тот момент у себя дома, где согласился принять непрошеного челобитника, который явился к нему с тортом, килограммом желейной «Жар-птицы» и своим преображённым китоврасом, что путём трансформаций и дисперсии, известных художнику, становился сияющими Троесолнцами. Но пока Бахрушин увидел только гостинцы и проводил Бажена в зал-спальню-телевизионную-архив, где он и принимал всех ввиду отсутствия второй комнаты.
Квартира североведа, будучи в некотором смысле статичным отражением хозяина, представлялась всякому сюда приходящему любопытной: пройдя через расписные прялки, стоящие в коридоре и висящие там на специальных крюках по стенам, гость попадал в большую комнату, блестяще отражавшую высокоорганизованное бытие проживающего тут человека — в совершенно невообразимом количестве и ещё более удивительном порядке содержались тут артефакты, апотропеи, посудины, лари, коробья, картинки, свистки, поручи, поножи, бляшки, бусы, висели вышивки, коврики, стояли идолы, куколки, громоздились книги — и при этом было так просторно, свежо и легко, как в центре вращающегося мироздания (если, конечно, подобное вообразить).
— Как хорошо у вас! — воскликнул Нежин и сел в кресло, не желая пока ничего рассматривать, но желая насладиться многообразием малоизвестных форм.
— Спасибо, — сухо ответил хозяин и, выключая с пульта телевизор, заметил: — Хотя вам не мешало бы встать и ознакомиться с тем, что вы видите, если, конечно, у вас есть желание надолго прикрепиться к проекту Павла Артемьевича.
— Сергей Иванович, боюсь, не удастся мне прикрепиться ни к чему, меня сегодня Костряков выгнал, — грустно поделился Бажен.
— Боюсь, это заслуженно, — равнодушно отозвался северовед.
Юноша встал:
— Почему?
— Вы нелюбознательны, — отрезал он, но потом, протирая какие-то монетки мягкой тряпочкой, смягчился: — Хоть у вас и вышел неплохой эскиз, но он не был точным, а вот если бы вы почитали хоть что-то, напросились бы ко мне, искали бы материалы…
— Да-да, вы правы, эскиз неточный, вот и я пытался Павлу Артемьевичу это донести! Сергей Иванович, я полностью от него отказался и пришёл к вам, чтобы попросить вас, я вам покажу новый эскиз! скажите, пожалуйста, искренно ваше мнение, как на духу, и помогите мне, я уверен, что вас Костряков послушает! — возбуждённо говорил Нежин, пытаясь поймать взгляд Бахрушина, который, как и прежде, смотрел на монетки, вдумчиво сканируя их как останцы былых реальностей.
— Ну, показывайте.
— Вот, — Нежин раскрыл завёрнутый трубочкой эскиз, который держал в руках.
Бахрушин его взял, разгладил по стеклянной витрине, подозрительно глянул на Нежина, потом ещё раз на рисунок, на Нежина и воскликнул: «У-у-у, Абрасакс!»
Юноша изобразил на лице мёдо-пиршественное слащавое выражение, хотя сам ничего не понял. Он побоялся, что в случае, если изображён правда Акса-Брас, или как там, его ещё дальше погонит Костряков, когда Бахрушин доложит.
— Вот наконец-то взялись за мой список! И кстати, вам крупно повезло, работай вы так в веке тринадцатом, так и дочитались бы до анафемки, церковь-то книги о китоврасе объявила запретными! А помните, с чего вообще начинали? с несчастного! Ох, отлично, ох, как продвинулись! Так-так, смею предположить, что не только книжки, но и церковное колесо нашли для 12 свечей, где китоврас помещён на каждом из шести лепестков, которые образуют нижнюю корневую полусферу, а? Ой, начитались, увидели всё, изменили, молодцы! Ха-ха, ну, что молчите, ведь так?