Троесолнца
— Пожалуйста, только не это, — прошептал юноша, поднял глаза и увидел нескольких прохожих, читающих с озабоченными и недоуменными лицами рядом с ним послание.
— Ай-ай-ай, такой почтенный человек, Виктор Аристархович! Покончить с собой! Да-да, все его знали!
С дикими глазами Нежин пошёл в непонятном направлении.
— Молодой человек, вы забыли! — закричали ему вслед прохожие, остановившиеся почитать, но он желал бы бросить или даже разорвать плакат.
«Что же это такое? — побежали оголтело мысли. — Там я ввязался, но тут-то я ничего не делал! Неужели прядильня, обеспечивая мои блага и заказы, приносит несчастье и смерть другим? Я из самых хороших побуждений принёс вывески!» — Всё снова стало мешаться в его голове: кольцо, Снхчян, пребывающий до сих пор в СИЗО, метис, роспись стены, плакаты для старьёвщика.
И как будто сейчас, чтоб это остановить, нужно было делать всё наоборот: он побежал за плакатом обратно, удивился, что его ещё не унесли, и потом помчался напрямую в дом к Костряковым, куда правило его увещевало не соваться, пока он несёт за собой флёр смерти. Но он намеренно поехал к Кострякову, словно желая застолбить, что тут уж нет его вины и, стало быть, слушать правила он не намерен. Также он решил, что вырежет вообще информацию о старьёвщике, сотрёт её из ума. Не произнесёт ни слова и как бы сделает несуществующим для себя этот сюжет. Никто он ему, вы слышите! Никто! Он не будет узнавать никаких подробностей, деталей! Ничего! Однако ум не хотел успокаиваться, мысль о второй смерти, как раненая птица, билась в его голове. Она требовала внимания, осмысления.
— Ну и что ты на этот раз мне подскажешь, доброе правило? — спрашивал он себя издевательски. — Дай же мне знак! Дай! А я не послушаю!
— Промоакция! Промоакция! — орал мальчишка в костюмчике цыплёнка. — Только сегодня курица карри по пятьдесят девять рублей за тушку! Промоакция! Дяденька, возьмите, пожалуйста, побольше бумажек, — обратился он к нему и под шумок всучил сразу ворох оранжево-жёлтых рекламок.
Нежин взял их, тут же завернул за курицей и сел с ней, пахнущей на весь общественный транспорт, в троллейбус до Кострякова. Пассажиры обсуждали самоубийство Виктора Аристарховича и плохую погоду. За окном что-то с переменным успехом капало. А художник, украдкой отщипывая курицу, смотрел на воду, сползающую кривыми струями по стеклу, и на жуткую космогоническую серость, которая зарождалась в небритых ноздрях сидевшего напротив мужика и прорастала в брызжущем из-под колёс автомобилей месиве и едином у всех пассажиров цвете лица — цвете взбаламученного пруда и протухших рыб. Смотрел, машинально пощипывал и не думал о старьёвщике.
— Извините, она не сильно воняет? — удручённо спросил Нежин, обнаружив, что в особняке Кострякова курица стала вонять ещё сильнее и несчастнее. Тут это было практически неприлично.
Ольга его успокоила относительно запаха и решила отныне бедного юношу ненароком подкармливать, так как, верно, он отощал совсем от коварств неразделённой любви.
На будущий день «Вологодский вестник» опубликовал письмо старьёвщика. История привлекла местных радиожурналистов и артистов-постмодернистов, поэтому информация о нём так или иначе попадалась не желающему ничего знать Нежину: «Таинственное исчезновение антикварщика», «История одного вологодского самоубийства», — повествовали о том, что труп не найден и никто ничего не знает.
Тем временем дела у художника портились: хоть он почти избавился от пагубной мании приписывать эту смерть на свой прядильный счёт, она будто лишала его вдохновения и каждый раз напоминала о должке — Снхчян-то всё сидел. Где-то через две недели художнику приснился сон: старьёвщик в кумачовой рубахе, подстриженный под горшок, подпоясанный, смеётся и заряжает хлыстом по его оленю, а на фоне почему-то здание Почты России виднеется. В этот же день он получил уведомление и пошёл на почту. И так как до этого случалось множество раз ему видеть нечто во сне, что потом сбывалось совершенно буквально (что также служило для него аргументом в пользу теории), то он воспринял это обыденно. Было не до радости.
Но вот когда около окошка с телеграммами юноша увидел старьёвщика, во плоти и крови, получающего нечто в новенькой коробочке, он попятился.
— Виктор Аристархович, — прошептал он, покрываясь страхом, как по́том, оттого, что снова налетят на него психоделические твари и начнётся сумасшествие. — А вы…
— Да, — повернулся старьёвщик и чётко произнёс: — Я совершенно, как видите, умер. Посему и получаю с того света посылочку!
Бажен перекосился весь, а потом засмеялся в голос:
— Как я рад, что вы живы! Как рад! Так это вы что, промоакцию такую устроили?
Старьёвщик приложил палец к губам: «тс-с-с» — и подмигнул:
— Вот вы единственный зрите в корень! Не зря, видать, я вас о вывесках просил. Зато как поднялась продажа! — и он прищёлкнул языком, забирая свою посылку и смотря опять на него так странно и пронзительно, как в прошлый раз, хотя и улыбаясь. — Народу у меня теперь валом! Но заходите!
«И сны мои сбываются, и знаки я вижу», — думал юноша, возвращаясь к своей идее. Сейчас она снова представилась ему невероятно здравой, цельной, более того, он ощущал, что уже приближается к заветной гармонии и пренепременно докажет на своём тонком примере, что всё и всё возможно. Что человек, господа, — это не брюхо с кашей, а существо, способное, как китоврас, преодолеть звериное и вырваться вверх. И так как до этого все дни, пока он считал старьёвщика умершим, он дискредитировал свою теорию и снова был близок к тому, чтоб от неё раз и навсегда отказаться, он встал в тишине парка, по которому проходил к Кострякову, и тихо, очень проникновенно, под шум срывающейся листвы загадал: «Если завтра, когда я принесу старьёвщику плакат со “Славянской средой”, следуя внутреннему правилу, он решит мне подарить кольцо с кентавром, то, значит, я буду считать, что моя теория верна. А если же он не подарит, пусть это мне будет знаком, что она неверна, и я окончательно и бесповоротно отвергну её как еретическую». И так как он был уверен, что человек и его душа — часть мира, то чувствовал правомерность и гармоничность подобного запроса и верную категоричность его формулировки.
Грядущий день в лавке старьёвщика был одним из наиболее оживлённых за всю историю. Помимо зевак, покупателей под хмельком и дамочек, взволнованных и сердобольных, тут присутствовали журналисты и несколько молодых артистов. Сам Виктор Аристархович, вывесив на входе плакат «Испанский четверг», облачился в чёрные кальсоны, короткий пиджачок фигаро, повязал красный кушак и надел чёрную, пыльную, советскую шляпу, которая, впрочем, ввиду ветхости и экстравагантности оказалась к месту. Особенно при таком большом скоплении народа, внимающего его харизме. Как добрый музейщик, он рассказывал истории своих предметов, приукрашивая их фантастическими вымыслами, которые разворачивались на фоне действительной истории государств и шли на ура. Пролезши в лавку, Нежин погрустнел: похоже, теория неверна, но прийти к старьёвщику в другой день, когда он не будет так занят, означало нарушить условия своего запроса. Юноша притулился в уголке и стал ждать.
Завершив про испанский касикизм и помещиков, держащих в своих руках крестьян и проводящих своих людей в кортесы (о чём он рассказывал, поднимая крошечную фарфоровую статуэтку пастушки), старьёвщик встретился глазами с Нежиным. Тот поднял выше плакат и кивнул. «О, “Славянская среда”! — воскликнул мужчина и объявил: — Дамы и господа, рад вас пригласить также на славянские среды, в которые речь пойдёт о наших славных предках и их очень и очень мистических умениях и сказочном, пора признать, мироощущении, нашедших отражение в изделиях, предметах быта и народном творчестве. Да, Бажен, поднимите выше. Вот, полюбуйтесь! Исполнил плакат наш местный художник, Бажен, представьтесь, пожалуйста. — А к слушателям: — Полюбуйтесь-полюбуйтесь, это также достойно внимания… Итак, лавка “Хрустальный Гусь” рада не только пригласить вас на увлекательные славянские среды, но и преподнести молодому дарованию подарок! Прошу, господа, позвольте пройти, это чистый экспромт». — И мужчина, сняв шляпу, чтоб она не мешала, скрылся в глубине лавки, набитой людьми.