Слепая зона

Иначе будет плохо всем, в том числе, вероятно, Смолину.
Команда не двигается с места, продолжая меня заслонять. У Платона желваки на скулах очерчиваются. С одной стороны, не хочется его подводить, заступился же. С другой – надо как-то сгладить.
– Всегда любила темные, душные углы, – отзываюсь нейтрально. И, набравшись смелости, выхожу из каморки.
Рыбаков мысленно желает мне мучительной смерти. Это читается в глазах столь явно, что становится не по себе.
  
– Платон, зайдешь ко мне после планерки, – говорит он коротко. – Хорошего дня, коллеги.
– Хорошего дня! – отвечаем мы, провожая начальство.
Когда дверь хлопает, обмениваемся ободряющими взглядами.
Платон заходит в кладовку, скидывает кроссовки и забирается на стол, рывком открывает-таки форточку. Впервые за утро получается сделать большой глубокий вдох.
Следующий час парни двигают столы и спорят, кто где сядет. Оказывается, это очень важно. В какой-то момент сдаюсь и умоляю вернуть меня в кладовку, но вскоре проблема находит решение, и я усаживаюсь за свой новенький стол у окна.
Обозреваю кабинет – Платон сидит строго напротив, в максимально далекой от меня точке. Как обычно спиной к стене, чтобы всех видеть и ничего не пропускать.
Спустя минут десять он послушно отбывает на ковер к Рыбакову. Возвращается через полчаса грустный, но по-прежнему упрямо решительный. Ни словом, ни взглядом не шлет мне претензии. Это восхищает. Правда.
– Я все еще могу пересесть туда, – указываю пальцем на заветную дверь.
Смолин поднимает глаза, ядовито прищуривается, и я улыбаюсь. Машу пальцами, дескать, приветик.
Его губы шевелятся, и четко считывается:
– Не искушай.
Прыскаю и опускаю глаза к монитору.
Как только столица просыпается, я рассказываю Саше о наполненном событиями утре, на что он отправляет кучу восторгов и призывает не сдаваться. Проект общий, и поставщиков тоже будем выбирать сообща. Красноярск явно бесится, но ничего, все, что мы делаем, – во благо. Единственный вопрос, который до сих пор остается нерешенным, – это моя заработная плата.
Совершенно не хочется посвящать весь день только своим проблемам, но лучше не растягивать произошедшее на неделю. Поэтому, когда народ собирается на обед, я чуть задерживаюсь и, махнув Даринке не ждать, подхожу к столу босса.
За меня всегда заступался брат, и поначалу я принимала это как должное, а потом жаловаться перестала – уж слишком решительно Макс действовал. Профдеформация давила и год за годом меняла его. Мой брат политик и крайне сложный человек.
Когда появился Тимур, он тоже берег, что подкупало. Наверное, излишне. Позже мы с Кирой осознали, что Тим заступался только перед своей же родней, а я ощущала себя благодарной всегда. Вряд ли так и должно быть.
Больше никому подобного не позволяла. Сама взрослая девочка, и сама умею решать собственные проблемы. Никто, кроме Саши, не знает, что мой брат работает в Думе, да и с ним мы обсуждали Максима всего один раз, вскользь, когда проекту нужна была помощь.
И тем не менее утром я растерялась, а Смолин – поддержал. Надо поблагодарить. Я напрягаюсь изо всех сил и произношу:
– Спасибо, что заступились, но не стоило, правда. Я бы сама разобралась. Излишнее геройство нам ни к чему, в первую очередь нужно приступить к работе, пока нас не закрыли. И давайте, не откладывая в долгий ящик, поднимем вопрос с моим окладом. Там какая-то вопиющая ошибка.
Фух. Вышло немного резче и холоднее, чем планировалось. Приподнимаю брови в ожидании ответа.
Смолин открывает документ на ноутбуке, смотрит. Я готова к его растерянности и извинениям, но вместо этого он проговаривает с улыбкой:
– Да нет, все верно.
Сужаю глаза. Вот, значит, как?
Барабаню пальцами по его столу, Платон подмечает и самодовольно скалится. В кабинете нас только двое, и это немного действует на нервы.
– Вы вытащили меня из чулана, чтобы заморить голодом? Такой был план?
– Потратьте деньги с умом. Купите вместо кексов гречки и колбасы.
– Платон Игоревич, я даже не знаю, как реагировать на такие суммы. Это очередное оскорбление?
– Элина Станиславовна, что поделать, если вы самый бесполезный сотрудник в команде. – Он поднимается и теперь смотрит сверху вниз. – Вернее, пока от вас вреда в разы больше, чем пользы.
Обиделся из-за смет.
– Я не сделала ничего плохого. Вы обязаны советоваться с нами и утверждать расходы. Если что-то уже приобрели, а мы забраковали – это не моя вина. Это вы поспешили.
– А я разве утверждаю обратное?
Вообще-то я тебя утром защищала.
Смолин продолжает:
– Рыбаков ведет себя как придурок, но с учетом ваших рекомендаций мы снова не влезаем в бюджет. Совсем. И я скорее сокращу эколога, чем химика или инженера. А вы как поступили бы на моем месте?
– Я могу взять фикус? Ему будет лучше у окна.
Чуть ошарашенный из-за смены темы, Смолин прослеживает за моим взглядом и пялится на растение. Пожимает плечами и кивает. Я пытаюсь поднять горшок, но тот тяжелый, зараза. Тогда Платон перетаскивает фикус к моему столу сам. В груди отчего-то давит, и это ощущение мне не нравится. Намочив в туалете тряпку, протираю чуть запылившиеся листочки.
Я не сделала ничего плохого. Это его ошибка, не моя. Я всего лишь выполняла свою работу. У нас общий грант.
Убеждаю саму себя, вот только на душе все равно тоскливо. И это злит! Я раздражаюсь на Смолина сильнее, постепенно впадая в бешенство, будто это он пытался запереть меня в чулане. Чувства неприятные. Хочется от них избавиться.
Команда возвращается с обеда, Дарина приносит мне пирожок. Но не успеваю я откусить кусочек, как дверь вновь открывается. На пороге стоит неизвестная женщина. Невысокая, чуть полная, но очень красивая. Лет пятидесяти на вид.
– Добрый день! – говорит она. – А Платон здесь?
Я сижу напротив двери, поэтому обращается она ко мне. Киваю и указываю в сторону босса.
– Людмила Михайловна, здравствуйте! – восклицает Дарина.
Остальные повторяют весело.
Только Платон будто не радуется. Он поспешно встает и обеспокоенно спрашивает:
– Мама, что-то случилось?
 
Глава 13
 
Платон
– Случилось хорошее настроение! – сообщает мама радостно. – Я проснулась пораньше и кое-что тебе привезла. – Она показывает пакет.
Выдыхаю, но не расслабляюсь. Сканирую ее внимательно, пытаясь найти следы похмелья.
Неделька выдалась та еще. В среду я нашел в одном из маминых кухонных шкафов склад пустых бутылок, в четверг – ее саму в невменяемом состоянии. В пятницу мы с Егором отвезли мать к наркологу. В субботу она дала слово, что больше не повторится.
Быстро подхожу и принюхиваюсь – ощущаю лишь духи. Мама обнимает и звонко клюет в щеку.
– Надо было написать, я бы заехал вечером.
– Здесь твой любимый суп и куриные ножки, – шепчет она громко. – Сходи поешь нормально, а то стал как Кощей, кожа да гости. Посмотри на меня. Платон, не закатывай глаза. Щечки впали, штаны висят на одном ремне.
Мама задирает мне свитер, я тут же опускаю спокойно. Это уже последствия приема лекарств. Она не всегда осознает, что можно говорить вслух при коллегах, а что – вообще никогда не следовало бы.
Любой раллист подтвердит: до восьмидесяти процентов поворотов на трассе происходят вслепую. Вот только во время ралли находишься в боевой машине, со штурманом и стенограммой. В жизни же никто заранее даже не пытается предупредить, что тебя ждет.
«Щечки», – врезается в спину едва слышное слово.
Каменею. Черт.
Московскую красотулю, а она именно красотуля, за неделю я разглядел от и до. Читать с горем пополам начинаю, поэтому оборачиваюсь, уже зная, что увижу – злорадство. То самое не девчачье чувство, делающее кукольное личико отталкивающим.
  
Элина шею вытянула, уши-локаторы только что не шевелятся, впитывая звуки.
– Спасибо, – принимаю позвякивающий пакет. – Пойдем провожу. Ребята заняты, не будем мешать.