Ты думал, я не узнаю?.. (СИ)

— Отвали!
— Варь…
Я рывком разворачиваюсь к нему затылком и хватаюсь за волосы.
— Извини меня.
— Подонок. Предатель! — зажмурившись, делаю очередной оборот на сто восемьдесят и колочу Матвея некрепкими кулаками. Траектория у ударов хаотичная, иногда мажу по воздуху. Он не уклоняется, стоит передо мной, несгибаемый, точно железный прут. Его лицо неподвижно, словно мраморное. — Метелин… — на хриплом выдохе берусь за воротник его вязаного пуловера. — Как же ты… а? Ну как? — утробный всхлип опережает ругательства, крутящиеся на языке, и срывается с дрожащего рта.
Матвей стискивает челюсти, ни на секунду не отводя от меня раскаивающегося взора.
— Это была ошибка… — на надрыве сипит муж. — Я ошибся.
— Как долго ты намеревался держать от меня в тайне существование своей ошибки? — с неестественно монотонной интонацией произношу я. На какой-то момент способность испытывать эмоции ставится на паузу. — И кого ты считаешь ошибкой, Матвей? Ту девочку, или ее мать?
Он почти неуловимо содрогается.
— Не вплетай сюда ребенка, прошу тебя.
Я шарахаюсь от него, как будто получила звонкую увесистую оплеуху.
— А как прикажешь реагировать? — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Мне что, порадоваться за тебя?!
— Нет. Послушай, — просит Матвей глухим от переполняющих чувств голосом и поднимает руку, жестом призывая дать ему возможность объясниться. — Семь лет назад я облажался. По-крупному, Варь, — добавляет срывающимся тоном. — Всего одна ночь… Была всего одна ночь, — с расстановкой повторяет он, как будто до меня с первого раза не дошло. — Между нами ничего нет. Мы общаемся исключительно из-за ребенка.
— С кем?
Ему не удается полностью выдохнуть. Он приоткрывает и тут же закрывает рот, неприлично долго растягивая мое неведение поверхностным дыханием. Учащенно сглатывает, сжимая губы в тонкую бледную полоску. Ничего не говорит и отводит голову в сторону, в конце концов разрывая зрительный контакт.
Недремлющая интуиция подсказывает мне, почему Матвей вдруг проглотил язык.
Мама девочки, стало быть, не такая уж незнакомка.
Нецелесообразно сейчас рыться в памяти, перебирая на уме возможных кандидаток на роль любовницы моего мужа, однако сложно устоять перед немедленным установлением ее засекреченной личности.
Каким наше окружение было семь лет назад? Ответ прост: таким же, как и десять лет назад, двенадцать, или пятнадцать. Общих друзей я знаю, как облупленных, так как знакома с ними с юных лет. У Матвея нет и не было подруг, о которых я бы не догадывалась, или которые бы пробуждали во мне чувство ревности. Да и не случалось такого, чтобы Матвей заставлял сомневаться в его верности.
Семь лет назад мы еще тесно дружили с Литвиновыми… И как жаль, что при мысли о близких друзьях перед глазами в первую очередь всплывают именно их лица. Лица разрушителей, взрастивших убийцу.
— Варвара, поверь, будет лучше, если ты не станешь в этом копаться, — удрученно отзывается Матвей.
— Если бы ты действительно заботился о том, как будет лучше для меня, то не стал бы изменять.
Он осторожно кивает опущенной головой.
— Прости меня. Понимаю, этого недостаточно, чтобы загладить вину, но я постараюсь. Если ты дашь мне шанс.
— Какой шанс? О чем ты? Я… — бью себя в грудь, смаргивая градины соленой теплой влаги. Перед словами, которые собираюсь донести до него, задерживаюсь на вдохе и с выдохом отпускаю из себя единым залпом: — никогда не смогу принять этого ребенка. Ты нагулял ее на стороне. Я не проникнусь к этой девочке любовью. Она чужая. Эту ошибку я не прощу, Матвей, — процеживаю я, вкладывая искренность в каждый слог.
— Думаешь, я не знаю? — его густой бас проходит через меня арктическим шквальным ветром. — Конечно, ты не смиришься с ее существованием. Но она есть в моей жизни, и я не оборву с ней связь.
Я хочу бороться с ним на равных, но стремительно сдаю позиции. Каждым словом, словно крупнокалиберным оружием, Матвей проделывает сквозные дыры в тех местах былых душевных ранений, которые только-только начали бледнеть и походить на рубцы. Я беспомощна перед его решительностью защищать этого ребенка во что бы то ни стало.
  
Это нечестно. Несправедливо. Жестоко.
В то время как мне остается лишь оберегать память моего погибшего ребенка…
— Я не могла поверить своим глазам, когда увидела вас у кондитерской, которую обожала Ксюша. Понимаешь хоть, почему я там была?
Матвей, впившись зубами в нижнюю губу, еле-еле кивает.
— Ты мне только ответь… — горло дерет от слез. — Почему ты привез их туда в день рождения нашей дочки?
На резком вдохе муж поднимает плечи, запрокидывает голову и стискивает пальцами переносицу.
— Мимо проезжал. Юльке… — роняет Матвей на судорожном вздохе имя девочки, которая так сильно к нему липла, — захотелось шоколадного торта, а я не смог отказать. Не смог объяснить шестилетнему ребенку, почему каждый раз от вида этой кондитерской у меня внутри все переворачивается. Что мне оставалось делать? Запретить? Она так просила… — Матвей разрыдался, пряча лицо в ладонях, — просила кусочек торта. Ты бы знала, как сильно она напомнила мне Ксюшу в тот момент. Я разглядел ее в глазах другого ребенка. И попросту в этой иллюзии утонул. Прости меня, Варя. Прости, что тебе пришлось увидеть это. Мне так жаль. Мне очень-очень жаль, родная.
Шоркая подошвой зимних ботинок, я плетусь мимо сотрясающегося от безутешного плача супруга.
— Варя…
Торможу перед закрытой дверью в комнату Ксюши, несмело дотрагиваясь до ручки.
— Оставь меня.
При открытии раздается тихий скрип. Пора смазать петли.
Меня встречает сгустившаяся тьма, и с затаенным дыханием я в нее ступаю.
  
 Глава 5   
 
Четыре года назад
Перед своим четырнадцатым днем рождения Ксюша приняла бескомпромиссное решение о том, что пора становиться серьезной. Не ждать до совершеннолетия и начинать взрослеть уже сейчас. С сегодняшнего дня. С этой самой минуты.
Она подавляет желание перевернуться на другой бок, разогнать налетевшие роем саранчи мысли, отложив поведенческие метаморфозы хотя бы до следующего утра, и попробовать заснуть. Будильник должен растормошить ее только через полтора часа. Но кого она пытается обмануть? Пусть хоть во двор упадет метеорит — Ксюша вряд ли проснется. Только если мама не зайдет к ней и не вырвет из тисков Морфея лаской да щекоткой.
Представляя мамино лицо при виде ее, проснувшейся без постороннего вмешательства и всяких там будильников, Ксюша нехотя выползает из-под теплого одеяла, потягивается и критично осматривает свою комнату. Постерами с любимыми музыкальными исполнителями, актерами, актрисами и блогерами увешаны все стены. Где-то среди них скромно попадаются взору школьные грамоты и награды за участие во всевозможных конкурсах и олимпиадах. Она во всем хороша, кроме математики — с ней у Ксюши, конечно, беда бедовая. А когда в последний раз на компьютерном столе царил порядок? Трудно вспомнить. Стопки учебников напоминают небоскребы, и где-то за ними проглядывается выключенный монитор. А в остальном, вроде бы, порядок.
Почти… Если не обращать внимание на подоконник, заваленный комиксами, пазлами, которые помогают расслабиться, и различными механическими головоломками в окружении радужных эхинокактусов. В углу пылится электрогитара. Ксюша не умеет на ней играть, но выпросила на десятилетие у папы, потому что фантазировала о карьере рок-звезды.
Предки в этот тщательно спланированный бардак не суются. Нельзя. Ксюша им строго-настрого запретила лезть в ее обитель с намерением прибрать вещи. С обратной стороны двери весит табличка с цитатой Эйнштейна: «Только дурак нуждается в порядке — гений господствует над хаосом». Прошлым летом они с Артемом Литвиновым, ее лучшим другом, затеяли спор, в чьей комнате срач будет выглядеть гармоничнее. Кажется, только у них хватало смелости находить эстетику в кавардаке.