Ты думал, я не узнаю?.. (СИ)

Я крадусь на носочках по коридору, звук включенного ТВ маскирует мое передвижение. Растянувшись на диване и сложив руки под затылком, Матвей смотрит хоккейный матч. Он замечает мое присутствие, однако специально не отводит взгляд от экрана. Я забираюсь на диван, ложусь рядом и кладу голову ему на грудь.
— Мне не по себе, когда мы ругаемся.
— Мне тоже, — выдержав паузу, соглашается Матвей и неуверенно обнимает меня за плечи одной рукой.
— Прости, что была невнимательна к тебе на прошлой неделе.
Он делает глубокий вдох.
— Не только на прошлой неделе, Варя. Порой ты… так погружаешься в работу, что ничего и никого кругом не замечаешь.
Я провожу языком по пересохшим губам, прикрывая глаза.
— Это единственное, что помогает мне не сойти с ума, когда боль накатывает, Матвей.
— Знаю. И очень завидую, что ты ищешь спасение от болевого шторма в работе, а не во мне.
Я прижимаюсь губами к его ключице.
— Извини меня, — забираюсь на Матвея, приближаюсь к его губам и растворяюсь в терпко-робком поцелуе на несколько секунд. — Дорогой, я подумала... Как считаешь, мы готовы завести ребенка?
Матвей цепенеет подо мной.
— Ты этого хочешь? — низким шепотом спрашивает он.
Я тушуюсь с ответом.
— Надеюсь, что еще, по крайней мере, способна на это.
— Я пока не думал о… в смысле… после Ксюши прошло не так много времени, — рассеянно молвит Матвей, стараясь звучать как можно мягче.
Я испытываю какую-то толику облегчения из-за того, что не только у меня воздух застревает в легких при одной мысли о ком-то новом в нашей семье помимо нее в роли всецело-обожаемого и любимого маленького сорванца.
Может, я тороплюсь.
Может, горе в нас с мужем пока не готово освободить место для другого ребенка.
  
Глава 28  Варя
 
— Хочешь прокатиться со мной, окрестности посмотреть? — набрасывая на плечи куртку цвета хаки, спрашивает папа.
Недолго думая, я соглашаюсь и обнуляю время, проведенное в безвылазном режиме. Последние три дня носа из домика высунуть не решалась. Сутки длилась сильнейшая на моей памяти пурга, да так, что дальше вытянутой руки ничего не разглядеть, поэтому выходить на улицу было опасно. А на следующие сорок восемь часов по области объявили «красный» уровень опасности в связи с беспрецедентными погодными условиями, парализовавшими движение не только здесь, но и во многих других регионах.
К сегодняшнему утру папа привел в порядок крыльцо и подъездную территорию, работая лопатой в поте лица с половины пятого, и после быстрого обеденного перекуса моим борщом на говяжьем бульоне вновь взялся за верхнюю одежду.
— Утепляйся как следует, и выдвигаемся, — распоряжается он, хлопая за собой входной деревянной дверью.
Поверх своих двух свитеров я надеваю еще шерстяную кофту, позаимствованную из его гардероба. Первые кое-как удается заправить в штаны, а последняя — папина — висит на мне балахоном, неплохо маскируя бугры одежды. Четыре пары теплых носков, отцовская шапка ушанка и старая, в некоторых местах объеденная молью мужская дубленка в сочетании с гигантскими валенками на несколько размеров больше великолепно справляются с уничтожением образа современной московской женщины, превращая меня в чудище лесное. Можно сказать отцу, что хищников будем отпугивать моим видком.
Чистый морозный воздух пронизан свежестью. Я стараюсь дышать осторожно, маленькими глоточками, чтобы не поперхнуться колючей стужей, обжигающей лицо. Тишина, прерываемая лишь потрескиванием снега под моими ногами, наполняет пространство особенным звучанием. Лучи солнца озаряют снежные покровы переливающимся мерцанием, словно бриллиантовой россыпью.
— Как тебе образ дремучей кольской матрешки? — показываюсь папе во всей красе, медленно оборачиваясь вокруг своей оси, чтобы он как следует оценил мой модный лук.
— Во, — с низким, гулким смехом поднимает вверх большой палец. — Ладно, погнали, красавица моя.
Он ловко седлает большого и красного в белую полоску железного зверя, в то время как я едва вскарабкиваюсь: успешно с четвертой попытки. Обнимаю отца покрепче, и мы трогаемся с места. Мотор ревет, разрезая тишину густой пущи. Скользим плавно, словно по спокойной водной глади.
  
Лес, облаченный в белую одежду, шепчет свои тайны, ненавязчиво приглашая исследовать затаенные уголки. Наш путь пролегает через снежные поляны и дремучие чащобы. На сложных отрезках маршрута передвигаемся потихоньку, а на просторах разгоняемся так, что вверх взметаются столпы снега, и во время взлетов на заледенелых рытвинах душа стремится в пятки.
Папа снижает скорость, завидев вдали — приблизительно в пятидесяти метрах — вкрапления красного на безупречно-белоснежном полотне. Через несколько секунд глушит мотор и достает из внутреннего кармана черный бинокль.
— Тц, волчары… — с досадой клацает зубами.
— Что там?
— Оленя молодого рвут. А я ружье не взял…
Я теснее жмусь к отцу.
— Много их? — щурюсь, пробуя разглядеть хищников.
Папа протягивает мне бинокль.
Крупные дикие звери со светло-серым мехом, позволяющим им сливаться с окружающей средой, вгрызаются клыками в несчастное животное, которое не подает признаков жизни. Пять хищников в составе стаи облепили оленя со всех сторон, потроша брюхо, бедра, шею… Зрелище не из приятных.
Я возвращаю папе бинокль, дыхательной гимнастикой унимая поднявшуюся по пищеводу тошноту.
— Пожалуйста, давай уедем отсюда.
— Нынче борзеют волчары, все ближе и ближе к населенным пунктам подбираются, — бормочет мысли вслух.
— А мы далеко от дома?
— Километров на тридцать отдалились. Не переживай, дочка. До нас зверье не доберется.
Надеюсь…
Наш дальнейший путь лежит через хвойные каскады, покрывающие крутые длинные овраги. Нижние ветви деревьев, склоняющиеся к земле, служат укрытиями для лесных обитателей и спрятаны в сугробах, когда как верхние находятся в постоянной схватке с ветрами. Вздымающаяся кристальная пыль неотрывно вьется вокруг нас в спешном танце, когда снегоход ныряет в снежные стога. Несмотря на осторожное отцовское вождение, опасность поджидает отовсюду, и от осознания этого по жилам растекается адреналин. Взобравшееся высоко солнце проникает через плотные кущи деревьев, льет на зимний покров золотистый свет и скользит по лицу, даруя обманчивое ощущение тепла, которое немедленно сметается пронизывающим хлестким воздухом.
Заряженная маленьким приключением, я не могу вернуть себе усидчивость. Только мы подъезжаем к домику, и отец уже в последний раз глушит мотор, я обращаюсь к нему с воодушевленной просьбой:
— Научишь меня водить эту громадину?!
— Понравилось? — папа тянет уголки рта в довольной улыбке.
— Не то слово. Знаешь, ты прав. К черту городскую суету, когда, куда ни глянь, тебя окутывает поразительная красота!
И покой.
Я чувствую себя так, словно сбросила с плеч как минимум центнер бремени скорби и горя, что таскала за собой изо дня в день, из года в год, в каком бы направлении ни шла или смотрела. Но лес… он словно вытянул из меня немного боли, разбавив кромешную, бездонную черноты мягким целительным светом.
Наивно рассчитывать на полное выздоровление от родительского горя с помощью любования нетронутой человеком природой, однако теперь я знаю о существовании способа слегка притупить его отравляющее воздействие. Возможно, это быстро себя изживет, и нужно будет искать что-то новое.
В мои утопические грезы об исцелении врывается мягкое рычание двигателя. К уединенному лесничему дому медленно подъезжает черный внедорожник, широкими огромными шинами утрамбовывая снег.
Меня на секунду слепит фарами. Я подставляю к лицу руку, щурясь, продолжаю наблюдать за тем, как автомобиль сбавляет скорость и тормозит рядом. Открывается дверь с водительской стороны, и из салона показывается бородатый исполин в приличной — в отличие от той, что сейчас на мне — на вид дубленке горчичного оттенка.