Остановиться, оглянуться…
Профессор сказал Сашке все, что было надо, и бросил взгляд вдоль коридора: корпус был старый и тесный, помещений не хватало, и кровати умирающих выносили обычно в коридор, в самый его конец, ширмой отделяя пока еще живого от устойчиво живых.
Правда, в отделении существовал для этой цели специальпый бокс. Но вот уже неделю бокс был занят доктором наук, лауреатом премий, директором какого–то института и председателем какой–то секции — седым измученным армянином, умиравшим от лучевой…
Медленно, но с какой–то подлой регулярностью Юрка входил в последнюю стадию болезни — умирание. Сегодня ему было хуже, чем вчера, а завтра становилось хуже, чем сегодня. Он теперь почти не вставал, он еще и еще худел, хотя дальше худеть ему вроде было некуда. А губы его и десны, наоборот, распухли, стали рыхлыми, как при цинге, и слова изо рта выходили вялые, будто жеваные.
Знал ли он, что именно ему предстоит? Как произойдет это?
Знал, конечно. Парень он был умный и умел смотреть, к тому же больничные секреты хранятся не более надежно, чем все прочие. Никто не подслушивал, о чем говорят врачи у себя в ординаторской, никто не лазил в истории болезни, но в палатах точно знали, кто когда выпишется, а кто и вовсе никогда.
Правда, умирающих обычно забирали родные, чтобы хоть последние часы пробыли среди своих, а соседям по палате врач говорил, что выписали. Но мало кого обманывал этот выход на свободу, слишком короткую и печальную.
Не знаю, где было слабое звено в цепи, охранявшей, больничную тайну, — то ли в санитарках, слишком простодушных, чтобы умело врать, то ли в профессоре, слишком занятом для этого. Но все знали все.
Конечно, и Юрка знал все. Но к своей последней обязанности перед наукой он отнесся серьезно и даже педантично. За ним наблюдал Сашка, наблюдали тихие девочки из лаборатории. Но и сам Юрка наблюдал за таинственным зверем, с тупой настойчивостью точившим его костный мозг, как древоточец сердцевину сосны.
Профессор во время обхода спросил его про суставы. И Юрка особенно тщательно наблюдал за суставами, проверял их работоспособность с помощью им самим придуманных упражнений и ставил прочие эксперименты над своим все менее надежным телом.
Приходил Сашка, и Юрка своим скрипучим голосом информировал его обо всем, что за день узнал о себе, о своих суставах, глазах, которые уже слезились, пальцах, которые уже деревенели, и деснах, которые уж разъедались крохотными нарывчиками.
Все это Сашка подробно записывал, и Юркина история болезни толстела еще быстрее, чем сам он худел.
Теперь с Юркой в палате помещались двое, но оба «ходячие». Собственно, и ему никто не запрещал ходить. Но ослабевшие ноги его почти не держали.
Однажды, когда мы остались одни, Юрка сказал, что ему надо со мной поговорить.
Я кивнул:
— Давай.
Я не очень удивился, хотя говорили мы с ним, в общем, каждый день, да и сегодня говорили часа полтора — о футболе, о Сарьяне, о преимуществах монорельсовых дорог и о прочих вещах, которыми живет человек, пока он живет.
Но я сразу понял, что это «поговорить» значит совсем иное.
Дверь была полуоткрыта, но я не стал ее закрывать и не стал придвигать стул поближе к; кровати — на черта лишняя торжественность! Хорошо это или плохо, не знаю — но время приучило нас решать свою судьбу и прочие дела на ходу, на автобусной остановке, в курилке между двумя затяжками…
— В общем, тут у меня кое–какие мысли, — для начала сказал Юрка своим новым, будто жеваным голосом, в котором от прежнего осталась лишь нудная, упрямая интонация.
— Наскреб все–таки кое–что? — спросил я.
— Наскреб, — согласился он.
Мы перекинулись еще парой подобных банальностей, раскачиваясь перед настоящим разговором. А на сам разговор времени уже не хватило — пришла сестра брать у Юрки кровь, сразу из пальца и из вены.
Я вышел в коридор и стал думать, что хочет и что может мне сейчас сказать Юрка.
Завещание? По идее, для него сейчас самое время.
Но что может завещать Юрка?
Имущество?
Велосипед, два трепаных костюма да подписные издания Гоголя, Паустовского и Маршака, а также историка Ключевского — подарок Риты ко дню рождения…
Свое дело?
Но Юрка не главный и не ведущий, он просто инженер. И просто уйдет из института — собственно, уже ушел, как уходит с поля подбитый футболист, рядовой футболист рядовой команды, которого и по фамилии–то едва помнят даже самые педантичные болельщики… Ушел, прихрамывая за ворота, к массажисту и врачу, а на поле уже бегает дублер, а в команде словно бы ничего и не произошло, а из зрителей добрая треть вообще не заметила замены. Заменили, как меняют в машине поврежденную деталь…
Сестра вышла со своим деревянным чемоданчиком, похожим на этюдник, и я вернулся в Юркину палату. Юрка лежал лицом к двери, зажимая согнутой в локте рукой рыжую от йода ватку. Я сказал:
— Что, старик, все пьют твою кровь?
Он ответил:
— Всё пьют.
Но больше шлепать губами мы не стали, потому что времени у нас было в обрез — каждую минуту могли войти.
Юрка сказал:
— Мне хочется, чтобы ты сделал одну вещь — потом, когда все это произойдет.
Я зачем-то поправил:
— Если это произойдет.
Но, как ни странно, эта лицемерная формула его даже малость развеселила, и он мрачно, но без ехидства повторил:
— Ладно. Мне хочется, чтобы ты сделал одну вещь — если это произойдет.
Я сказал, смягчив ухмылкой почти клятвенную торжественность фразы:
— Все, что угодно, старик.
— Ну вот, — начал Юрка. — Значит, тут такая история… Как тебе Ира?
Вопрос в принципе был риторический — мог бы и не задавать… Я ответил:
— Так же, как и тебе.
— Знаешь, — сказал он, — ей довольно туго приходится — мать да сынишка, не очень–то разбежишься на восемьдесят рублей. С квартирой еще всякая дребедень… Тут зима скоро, а у нее не то чтобы шубы — чулок теплых нет…
Заглянул было Юркин сосед по палате, но, увидев, что мы разговариваем, прикрыл дверь.
Юрка сказал:
— В общем, у меня есть кое–какие деньги, шестьсот рублей… Короче, я хочу, чтобы ты ей потом эти деньги отдал.
Я чуть было не спросил, когда «потом», но вовремя спохватился.
— Они здесь у тебя? — спросил я.
— Одному нашему конструктору два месяца назад одолжил, как раз перед больницей. Мы с ним договорились, он тебе их завтра на работу занесет.
— А почему ты ей сам не отдашь?
Он качнул головой:
— Не возьмет. То есть возьмет, чтобы не спорить, а потом под каким–нибудь предлогом перешлет Рите. Это у нее идефикс: что она не должна ничего отнимать у моей семьи.
Я промолчал, я считал, что Юрка решил правильно, в конце концов, Ира тоже была его семьей.
Но Юрка был парень пунктуальный и всегда договаривал до конца:
— Понимаешь, ей будет трудней, чем Ритке. У Ритки все–таки квартира, сто двадцать в месяц. На Ленку, наверное, будут платить — я узнавал, там есть такой пункт: по случаю утери кормильца.
— А ты уверен, что у меня Ира возьмет? — спросил я. — Отошлет той же самой почтой.
— Вот в том–то и фокус, — сказал Юрка. — Надо чего–нибудь сообразить. Я уж думал спекульнуть на последней воле умирающего… Но она без предрассудков.
У меня явилось что–то вроде идеи.
— Стой, старик, — сказал я. — А если все сделать так же, только через меня? Мол, ты велел это сделать мне, а для меня твоя воля закон?
Идейка была так себе, и после безнадежных попыток усовершенствовать мы ее зарубили.
Юрка попросил:
— Ты подумай еще, ладно?
Я пообещал, что подумаю.
— А деньги тебе, значит, завтра принесут, — сказал Юрка.
Я сказал, что ладно, пускай приносят.
Мне надо было кончить на этом. Но я не выдержал и кинул все–таки напоследок одну из тех дурацких успокаивающих фраз, которые нужны умирающему, как валерьянка автомобилю.
— Ладно, — сказал я. — Хотя, надеюсь, они тебе самому понадобятся.
Юрка ответил:
— На гроб? Это профком оплатит…