Схватка (СИ)
— Нет, это не ад. Это воспоминание… Мое воспоминание.
От внезапно раздавшегося за правым плечом голоса я аж подпрыгнул на месте — а стремительно развернувшись к его источнику, в изумление замер: передо мной стоял «я». Точнее тот «я», кем я был последние два года, порубежник Егор из Ельца — молодой, улыбающийся мне воин с еще небольшой, курчавой русой бородкой, серо-зелеными, смеющимися глазами, облаченный в простую кольчугу и шелом.
У меня внезапно пересохло в горле. И только пару секунд спустя я разлепил губы, выдав первый, наивный вопрос:
— А что тогда? На рай непохоже вроде…
«Егор» усмехнулся:
— Нет, и не рай тоже, слава Богу!
— Тогда что? Где я нахожусь?!
Мой собеседник немного грустно улыбнулся:
— Находишься ты в палате для тяжелых в областной больнице, подключенный к аппарату новейшей военно-медицинской разработки, стимулирующей работу мозгу. Ты в коме — но уже скоро аппарат тебя из нее выведет, и ты вернешься к своим родителям.
В первый момент я едва не подпрыгнул от радости при упоминании о родителях и о том, что я, как оказалось, выжил при столкновении с грузовиком. Но в следующий же миг страшная догадка словно придавила меня к земле:
— Подожди… А что с нашествием Батыя?! Что с Пронском, Рязанью, Владимиром?! Что с Микулой, Ростиславой, нашими князьями?!
Егор ответил как-то буднично — хотя за напускным равнодушием было легко разобрать подлинную тоску молодого воина:
— Они все погибли. Все, кроме Ростиславы.
Мое сердце забилось в сильном волнение, но прежде, чем я задал уточняющий вопрос, мой собеседник продолжил:
— У князя Всеволода Пронского не было дочери.
А теперь сердце пропустило удар.
— То есть… Ты хочешь сказать… Что все то, что я сделал во время Батыева нашествия — все это мне просто ПРИВИДЕЛОСЬ?!
Елецкий порубежник внимательно, строго посмотрел мне в глаза:
— История не терпит сослагательного наклонения, Георгий, и прошлое невозможно изменить… Для современников татаро-монгольского вторжения оно было настоящим — в том числе тем настоящим, что они сами определили, создали своими поступками, своим выбором. Своими добродетелями — и своими грехами… И они принесли искупительную жертву за свои грехи, за братскую кровь, пролитую в бесчисленном количестве междоусобиц.
После непродолжительной паузы, во время которой я просто молчал, раздавленный обрушившейся на меня правдой, Егор продолжил:
— В твое время существует крайне популярный жанр в литературе — «попаданцы в прошлое», «альтернативная история». Жанр, безусловно, занимательный, интересный — история России и древней Руси изобилует моментами, когда вмешательство попаданца с послезнанием действительно могло бы изменить прошлое, переписать уже случившиеся трагедии, коих было немало. Да, немало… Но твои современники, взахлеб, с упоением читающие про подвиги попаданцев-прогрессоров, не понимают одного: знание истории дано им не для фантазий и рассуждений на тему «могло быть так» или «могло быть этак». Знание истории дает им понимание ошибок, сделанных их предками — и оно позволяет их избежать, коли современники всерьез попытаются эти ошибки осмыслить… Сделать выводы из случившегося. Понять, что за выбором их предков в пользу зла, за их массовыми грехами рано или поздно приходили скорби — и чем страшнее, масштабнее были эти грехи, тем страшнее и масштабнее были эти скорби… И будут — коли потомки не научатся делать выводы.
Невольно заслушавшись своего собеседника, я горько усмехнулся под конец его речи:
— Русичи по сравнению с моими современниками показались мне сущими детьми — в хорошем смысле этого слова, конечно. Бесхитростные, честные, отзывчивые, готовые на жертву «за други своя»… Готовые всегда прийти на помощь и остро чувствующие не только свое, но и чужое горе. Разве они были грешны? По крайней мере, по сравнению с моими современниками?!
Егор невесело усмехнулся:
— Ты идеализируешь предков — и делаешь срез в основном по ратникам, к тому же пребывающим на войне. Естественно, взаимовыручка и честность по отношению друг к другу в среде дружинников была более развита, чем у прочего люда — им ведь вместе в бой идти, вместе кровь проливать, друг друга в сече прикрывая, да выручать в надежде, что в следующий раз выручат и тебя… Тем более, общая беда нередко сближает людей, делает их более отзывчивыми, заставляет совершать те добродетельные поступки, кои они обычно не совершают в повседневной жизни… Естественно, если кто-то из них при этом первым подаст такой пример! Но да — в чем-то ты прав. В тринадцатом веке масштаб простых человеческих грехов был, конечно, значительно меньше, чем в двадцать первом. Чего только одни аборты стоят, верно? Ты ведь уже задумывался об этом… Но все же по пролитой в междоусобицах братской крови мои современники вне конкуренции.
Немного придя в себя, я не удержался от легкой колкости:
— Так чему тогда мое поколение должно научиться у русичей тринадцатого века? Не проливать кровь друг друга в междоусобицах?!
Мой собеседник, однако, ответил очень серьезно:
— Урок уже случившихся трагедий всегда один: массовый грех приводит к массовым скорбям... Но впрочем, разве из истории русичей, проливающих кровь друг друга в междоусобицах, до предела ослабивших Русь перед вторжением общего для всех княжеств врага, татаро-монголов Батыя — разве из нее не извлечь актуального урока для твоих современников?
Я помрачнел, вспомнив свое настоящее, после чего честно ответил:
— А что простой человек в МОЕ время может с новыми междоусобицами поделать? Там работает большая политика, опытные политтехнологи, бесчисленный сонм пропагандистов, там людей с той стороны буквально зомбируют на ненависть к бывшим братьям… В эти междоусобицы вложен КАПИТАЛ — и на войне с той стороны делают огромные деньги, кои и отмывают, и воруют, и зарабатывают на новых поставках оружия и техники, зарабатывают невероятные суммы! Так что может простой человек поделать со всем этим?!
Егор вновь очень строго и внимательно посмотрел мне в глаза:
— Как что?! А ты забыл о молитве? Ты забыл о покаянии перед Господом?! Ты забыл о людских грехах, что и являются первопричиной всех скорбей? Тебе напомнить о числе убитых русских младенцев в материнских утробах — убитых с согласия мамы и папы?! Вспомним цифру в пятнадцать миллионов детей, да? Да это же больше, чем вся моя Русь со всеми ее жителями — даже Батый такого истребления русичей не осилил!
После короткой паузы порубежник продолжил:
— Первопричиной же греха детоубийства стал другой грех — грех сплошного, повального блуда, грех, ставший для твоих современников нормой жизни. И наоборот, в твое время, Георгий, само понятие «целомудрие» отталкивает людей, словно какой-то порок, а понятие «женской чести» стало анахронизмом… Ты же ведь и сам был подвержен греху блуда, верно, потомок?
Я почувствовал, как стремительно краснею. Было, было, чего уж там… Вот только сейчас я впервые вдруг остро почувствовал стыд за секс без особых обязательств в отношениях, что так или иначе были разрушены, — а также непривычное ощущение чего-то тяжелого, давящего на душу, и одновременно с тем словно пачкающего ее…
— Вот ты и осознал свой грех. Теперь же скажи — ты хоть раз приходил на исповедь, открывался ли и каялся перед лицом Господа при свидетельстве священника?
— Нет. Я никогда не был в моем настоящем на исповеди.
— Но был здесь. Так что думаешь, ВСЕ зря? Или все-таки что-то важное ты вынесешь отсюда — что-то, что поможет тебе в дальнейшем?
Я только согласно кивнул головой, одновременно с тем вспомнив, что помимо множества форм греха похоти, был подвержен также и гневу, и гордости, и лжи, и лени, и чревоугодию — и, вспоминая их, отчетливо почуял, как они ВСЕ на меня давят…
— Возвращаясь к твоему вопросу: князья сего мира — никто и ничто перед лицом Господа. Все — в Его воле. И если людское покаяние станет массовым — таким же массовым, как и свершенные народом до того грехи, — если в большинстве своем твои современники начнут задумываться о грешности своей жизни, начнут бороться с ней, станут воспитывать детей в любви и в вере к Богу… Все наладится, и на смену скорбям — эпидемиям, войнам, голоду — на смену им придет мир и благоденствие.