Схватка (СИ)
Но вместо этого дружинники спешились и поднялись на городни, куда чуть ранее отправились и ополченцы из расчетов крепостных пороков! А ведь те также должны были отступить, причем уже давно… И Порфирию стало совершенно очевидно то, что княжья задумка на битву не сработала, что события складываются иначе, чем задумал раненый и оглушенный Мстислав Глебович, покуда так и не пришедший в сознание… И что кто-то на внешней стене Чернигова, также зная, что городской полк обязан не покидать старого града, все же бьет, непрерывно бьет в набатный колокол, очевидно, требуя помощи!
Выбор, что делать, остался за епископом. И в эти самые мгновения Порфирий отчаянно колебался, понимая, что сейчас от его решения зависит судьба града и всех его жителей...
Какое же непростое, это решение!
— Господи! Дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить. Дай мне мужество изменить то, что я могу. И дай мне мудрость отличить одно от другого… Аминь!
Обратившись к Господу в короткой, горячей молитве, Порфирий попросил положить ему на сердце правильное решение — такое же правильное решение, что Господь дает исповедующему священнику… И молитва помогла, отогнав все сомнения и позволив епископу услышать голос совести и собственного сердца!
— Открыть ворота! Все — за стену!!! Поспешим на помощь нашим братьям!
Мощный голос епископа, привычного к пронзительным проповедям, разнесся далеко в стороны, вдоль городней… А в ответ с примыкающих к надвратной башне прясел раздалось мощное, многоголосное:
— СЕВЕ-Е-Е-Е-ЕРРР!!!
— Держись братцы, держись!
Ощущая солоноватый привкус крови на губах, я отчаянно отбиваюсь от наседающих на нас хошучи, целиком и полностью положившись на преимущество харалужного меча. Новгородская легированная сталь, встречаясь с монгольскими клинками, рубит их — как рубит древка и шестоперов, и маленьких кавалерийских топориков… И стальные пластины ламеллярных или ламинарных монгольских панцирей, позволяя мне сдерживать напор поганых, давящих немногих оставшихся в строю отроков!
…Таран гридей Гордея пришелся как нельзя кстати, отогнав легких татарских всадников — что, в свою очередь, позволило мне увести большую часть младшей дружины за собой! Мне при этом едва ли плохо не стало от подачи протяжных сигналов в витой турий рог… Ратники, последовавшие за мной — и развивающимся на ветру стягом с ликом Пресвятой Богородицы «Знамение» — откатились до нескольких проходов в надолбах. Где мы разбились на сотни и разделились на «мечников», сдерживающих натиск поганых, и лучников, посылающих стрелы во врага из-за наших спин… Став, таким образом, живой пробкой! Пробкой, не выпускающей спешенных татар из ловушки, и не позволяющей прорваться им на выручку монголам…
Вот только последние словно озверели — и теперь упрямо лезут в лоб. Причем сильнее всего именно на мой отряд! Как видно, из-за знамя… Орудуя при этом не только саблями, но также пуская в упор и собственные срезни, целя при этом в открытые лица дружинников, или закидывая на шеи русичей арканы и стаскивая воев из седел… А на острие вражеского удара — горстка выживших хошучи, сражающихся, однако, со свирепой яростью обреченных людей, имеющих возможность идти только вперед!
По нашим — и собственным телам…
Парировав плоскостью меча очередной удар вражеского палаша, я с яростью вгоняю клинок в открывшуюся грудь татарина! Пронзенный мной монгол, подавившись кровью, завалился назад, потянув за собой и мое «наградное» оружие… И я было уже рванул его назад, спеша как можно быстрее освободить харалужный меч — как вдруг увидел, что к лицу моему устремилась вражеская булава!
А после наступила тьма…
Глава 19
Бату-хана душила черная, по-звериному дикая, беспроглядная ненависть, густо смешенная с такой же черной, беспроглядной тоской. Только сейчас на его глазах бежали орусуты, до того отчаянно сражавшиеся с нукерами монгольского тумена! Легкие конные лучники-хабуту в разы превосходили их числом — но очень долго не могли потеснить своих противников, живой пробкой вставших в проходах осадного тына… В схватке с орусутами пали последние батыры-хошучи — а прочие всадники, вынужденные атаковать врага только в лоб, несли едва ли не большие, чем противник, потери!
И вот, орусуты бегут — а ларкашкаки все никак не может решиться отдать приказ преследовать их. Он, безусловно, страстно желает пролить кровь врага и довершить его разгром! Но как полководец, Бату уже прекрасно осознал, что этот частный успех не изменит результатов сражения — а хабуту, отправленные вдогонку за орусутами, понесут лишь новые потери...
Потери, которые хан уже никак не может себе позволить.
Ибо не только орусуты бегут на глазах ларкашкаки — от стен Чернигова спешно откатывается и горстка уцелевших покоренных! Вдрызг разбитых ударом тяжелой конницы неизвестного кагана, явившегося на помощь осажденному граду… Осадные башни горят все до единой — а от проломов в боевом поясе городской стены орусуты спешно отталкивают осадные лестницы. Враг до последнего держал в запасе свежие силы, не иначе! Ибо вскоре после того, как под стенами крепости завязалась битва спешенных покоренных и бронированных батыров орусутов, в ров сверху также полетели и многочисленные бунчуки его нукеров, и их тела… От внимательного взгляда хана не утаилось, что покоренные пытались обстреливать всадников врага с уже практически захваченной ими стены — также как и то, что вслед за этим последовала мощная контратака орусутов.
Бату-хан проиграл.
У него не осталось покоренных для нового штурма. У него не осталось тяжелой конницы, способной отразить удар врага, если тот пойдет на вылазку во время приступа стен. А главное — у него осталось слишком мало собственно монголов. И даже если уцелевших шести с половиной тысяч нукеров хватит, чтобы захватить этот «злой» для Бату-хана город, под стенами которого он потерял так много людей — сколько воинов останется после?! Ни о каком равном противостоянии с «базилевсом» Юрги речи быть не может уже сейчас — но хватит ли нукеров после приступа, чтобы просто вернуться в родные степи живым?! Вот в чем главный вопрос!
Правильный ответ на который уже созрел в сознании ларкашкаки — и именно поэтому он так и не отдал приказ преследовать отступающих к стенам града конных лучников. Ведь у ворот уже строятся для возможной контратаки тяжелые всадники врага…
— Господин, вот пленник! Он дрался под тем же знаменем, что орусуты подняли в бою на переправе — под ним же враг атаковал сегодня вашу ставку!
Два разгоряченных боем хошучи, одни из немногих знатных батыров, уцелевших в сече, швырнули к копытам белоснежного ханского жеребца еще молодого воина с окровавленным лицом, обратив на себя внимание Бату. По лицу пленника ларкашкаки лишь мазнул взглядом — его больше заинтересовал необычный панцирь орусута, смешавший в себе и кольчугу, и пластинчатую броню… Между тем, один из батыров также подал хану и прямой меч врага — меч с необычно светлым клинком:
— Этим оружием орусут рубил наши сабли и нашу броню! Оно едва ли уступит в крепости черной индийской стали!
Последнее замечание вызвало на губах хана легкую улыбку — его собственная сабля была выкована как раз из кара-табана, но проверять прочность вражеского оружия сей же миг он не стал. Радуясь тому, что Тенгри смилостивился над ним и утешил, вручив в его руки успевшего насолить врага (вон Шибан аж подался вперед, закипая от гнева!), Бату с неприкрытым злорадством в голосе приказал:
— Толмача сюда! И плесните воды в лицо этого мерзкого пса! Хочу видеть ужас в его глазах, когда он поймет, кто с ним разговаривает — и какая участь ему суждена!
…Сознание вернулось резко, с холодной водой, вылитой мне на голову. Поначалу, правда, меня охватил иррациональный ужас — ибо я представил себе вдруг, что тону! Но когда я открыл глаза, когда до моего слуха донеслась смутно знакомая, пусть и непонятная мне речь, в которой, однако, вполне явственно угадывается, ненависть, злорадство и насмешки — в этот миг меня охватил вполне себе обоснованный, животный ужас…