Император Пограничья 19 (СИ)

Мысли мои сразу рванули к финишу и сделали неутешительный вывод. Империя без собственных технологий оставалась колоссом на глиняных ногах. Я мог завоевать хоть всё Содружество, выстроить непробиваемые стены и разбить любого врага. Всё это теряло смысл, если за каждым подшипником, каждой линзой, каждым мнемокристаллом приходилось ехать к тем, кто диктовал цену и условия. Заставить Бастионы делиться секретами силой тоже не получалось — соглашение о коллективном ответе превращало войну с одним Бастионом в войну со всеми.
  
Я допил остывший чай и поставил чашку на стол.
— Дмитрий Валерьянович, у нас с вами состоялся разговор примерно за месяц до муромской кампании. Вы предложили мне провести войну с Тереховым.
Голицын хотел наказать покойного муромского князя его за провокацию на балу, столкнувшую меня с Сигурдом, но не мог вступить в конфликт лично, чтобы не нарушить соглашение между Бастионами о неучастии в войнах.
— Взамен вы обещали мне право на полномасштабное производство пороха, артиллерии и боеприпасов с официальным признанием Москвы.
Голицын слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым.
— В тот момент я отказался, однако Терехов сам дал повод для войны. Результат тот, которого вы и добивались: муромский вопрос закрыт. Я хочу знать: вы считаете ваше обещание действительным?
Тишина повисла между нами. За окном мерно гудел вечерний город. Голицын смотрел на меня, сцепив пальцы, и я видел, как за его спокойным взглядом работает расчёт. Дмитрий Валерьянович был прагматиком до мозга костей. Формальные придирки вроде «вы не выполнили моё задание, вы действовали по собственной инициативе» были не в его стиле. Результат достигнут. Он получил то, что хотел. Теперь моя очередь.
— Монополия Бастионов на производство стратегического вооружения — одна из фундаментальных основ системы, — произнёс Голицын наконец, взвешивая каждое слово. — Любые попытки независимых князей наладить производство пороха или артиллерии обычно заканчиваются быстро и печально.
Это я знал. Ещё торговец Аристарх Фадеев рассказывал о «загадочных смертях излишне предприимчивых князей», которые пытались выйти на рынок вооружений.
Голицын поднялся, подошёл к окну и некоторое время стоял, глядя на ночную панораму. Затем повернулся ко мне.
— Да. Обещание действительно. Вы получите право на производство пороха, артиллерии и боеприпасов с признанием Московского Бастиона. Документацию, спецификации и специалистов для обучения.
Если Голицын выполнял обещание, это становилось первой трещиной в технологическом потолке. Не станки, не электроника, не транспортные двигатели. Собственное производство стратегического вооружения, независимое от чужих поставок и чужих квот. Фундамент, на котором можно строить дальше.
— А ограничения? — спросил я. — Запрет на передачу технологий, коллективный ответ, всё, о чём вы мне только что рассказали?
Голицын вернулся к столу и сел, расправив плечи.
— Порох, артиллерия и боеприпасы — не мнемокристаллы и не двигатели, — ответил он. — Их производит почти каждый Бастион, потому что ни один из нас не может позволить себе зависеть от соседа в вопросах вооружения. Иначе тот, кто монопольно производил бы оружие, начал диктовать свою волю остальным. Именно поэтому стратегические отрасли дублируются повсеместно. Вы не ломаете систему разделения специализаций, потому что здесь нет специализации. Вы получаете то, что и так производят все Бастионы.
Князь чуть наклонился вперёд.
— Тем не менее передача этих технологий княжеству — прецедент, и прецедент чувствительный. Речь идёт об исключении. Одном конкретном исключении для одной конкретной категории. Ничего сверх того. Прохор Игнатьевич, я надеюсь, вы понимаете разницу между открытой дверью и щелью, в которую я с трудом просовываю для вас эту уступку.
— А если другие Бастионы возразят?
— С этим я разберусь, — Голицын откинулся в кресле.
Я понимал. И принимал. Щель в стене — уже достаточно, когда знаешь, как с ней работать.
— Благодарю, Дмитрий Валерьянович. Я ценю это.
Князь кивнул. Разговор перешёл на второстепенные темы, утратив прежнее напряжение. Через полчаса я покинул Кремлёвский дворец и вышел к ожидавшему автомобилю, унося с собой два результата: понимание системы, которая держала княжества на коротком поводке, и первую возможность этот поводок ослабить.
  
Глава 17
 
Приёмный зал муромского дворца гудел десятками голосов. Свечи в бронзовых канделябрах бросали тёплый свет на вощёные дубовые панели, на портреты прежних правителей в тяжёлых рамах, на длинный стол с закусками, к которому никто покамест не подходил. Светокамни давали ровное холодное сияние, удобное для работы, но для приёмов во многих княжествах предпочитали живой огонь — он создавал нужное настроение.
Безбородко вошёл широким шагом, машинально одёрнув пиджак. Раздражение после разговора с Екатериной никуда не делось, засело между лопатками привычным мышечным напряжением, как перед боем. Лица повернулись к нему, и он уловил в них целый спектр: осторожность, любопытство, снисходительность.
Муромская знать присматривалась к новому ландграфу, как скупщик присматривается к сомнительному товару — вроде бы и цена привлекательная, и продавец нахваливает, а всё равно что-то не так. Женат на княжне, назначен самим князем Платоновым, а всё равно берёт сомнение: уж больно быстро поднялся, уж больно чужой. Ещё и титул этот новомодный и оттого непонятный…
Первым подошёл Леонтьев, начальник Земельного приказа. Заговорил об арендных ставках, перескакивая с цифры на цифру, словно проверяя, следит ли ландграф за нитью разговора. Пиромант слушал, скрестив руки на груди, и перебил на середине фразы:
— Арендные ставки будут пересматриваться после завершения аудита. Раньше ничего не обещаю.
Леонтьев моргнул и отступил с поклоном. Слишком коротко, слишком рублено. Екатерина советовала ответить уклончиво. Он вместо этого отрезал. Результат вышел тот же, а впечатление иное.
Засыпкин, глава текстильной гильдии, грузный купец с окладистой бородой и цепким взглядом, завёл речь о таможенных пошлинах, перемежая жалобы намёками на собственную значимость. Безбородко позволил ему договорить и произнёс:
— Пошлины будут пересмотрены в рамках единого кодекса Его Светлости. Конкретные предложения подавайте в канцелярию письменно.
Ответ получился не элегантным, зато честным. Где-то излишне прямо, где-то неловко, однако сам, без чужих шпаргалок.
Между разговорами он бросал взгляды через зал. Екатерина стояла у дальнего окна с бокалом белого вина. Платье тёмно-зелёного шёлка, волосы собраны в строгий узел, лицо непроницаемое, словно вырезанное из слоновой кости. Она ни разу не посмотрела в его сторону, ледяная и отстранённая.
Рядом с ней попыталась завести разговор супруга одного из бояр, пухлая женщина в лиловом. Терехова что-то ответила ей коротко, не улыбнувшись, и отвернулась обратно к окну. Женщина покраснела и быстро отошла.
Именно в эту секунду прозвучал голос, негромкий, зато отчётливый для ближайших групп гостей.
— Вот уж верно говорят: яблоко от яблони… Отец людей в клетках держал, а дочка через губу общается. Прогресс, можно сказать. Только батюшки-то больше нет, а замашки остались.
Боярин стоял вполоборота к Екатерине и обращался как бы в пространство, ни к кому напрямую. Классический приём: оскорбить, сохранив возможность отпереться.
Безбородко повернул голову. Говорил невысокий лысеющий боярин лет сорока с мясистым лицом и красными прожилками на щеках. Глеб Анцифоров. Его старшего брата Петра, бывшего казначея при Терехове, арестовали за финансирование тайных лабораторий, а собственные связи Глеба с покойным князем всё ещё предстояло проверить следственной группе. Человек, у которого земля горела под ногами. Видимо, злость, копившаяся неделями, нашла удобную мишень в женщине, которая носила ту же фамилию, что погубила род Анцифоровых, и при этом каким-то образом не просто вышла сухой из воды, а сохранила власть и положение.