Император Пограничья 19 (СИ)

Конечно, доверяли не все. Я заметил и другие караваны, где охрана была прежней: полдюжины конных с оружием наготове, настороженные взгляды по сторонам. Старые привычки умирают медленно. Я не винил их. Две недели безопасности не стирают десятилетия опаски.
Патруль мы встретили на развилке у моста через Клязьму. Десять конных в армейском камуфляже с нашивками Владимира и один бронированный внедорожник «Бурлак» с установленным на крыше пулемётом. Старший патруля, крепкий офицер лет тридцати пяти с загорелым обветренным лицом, спешился и подошёл к нашей машине, козырнув.
  
— Лейтенант Горохов, Ваша Светлость, — представился он. — Третий патрульный взвод, участок Клязьминский мост — развилка на Суздаль и Гаврилов Посад.
Я вышел из машины, разминая затёкшие ноги, и оглядел его бойцов. Сидели в сёдлах уверенно, лошади ухоженные, оружие в порядке. Не парадные вояки, а рабочие лошадки, привыкшие к полевой службе.
— Докладывай, лейтенант. Как обстановка на участке?
Горохов выпрямился, заложив руки за спину.
— За последние две недели ликвидировано три разбойных банды, Ваша Светлость. Взято под стражу более сорока человек. Самая крупная группа — бывшие наёмники из расформированной ЧВК «Бурый вепрь», человек двадцать. Контролировали переправу вон там, ниже по течению, — он указал рукой на юг. — Брали мзду за проезд, а кто не платил, тех грабили или топили. Когда мы подошли, сопротивлялись. Пятерых положили, остальные в кандалах, отправлены во Владимир на суд.
— Потери?
— Трое легкораненых, Ваша Светлость. Все вернулись в строй.
Я кивнул, задержав на нём взгляд. Хороший офицер. Три банды за две недели, минимальные потери, переправа свободна. Именно такие люди и делают разницу между порядком и хаосом. Можно сколько угодно писать указы и рассылать приказы, но без толковых командиров на местах всё это останется бумагой.
— Добрая работа, лейтенант, — произнёс я, доставая из внутреннего кармана кошелёк. — Каждому бойцу по пять рублей серебром. Выдай из моих рук.
Горохов моргнул, принимая увесистый кожаный мешочек.
— Благодарю, Ваша Светлость.
— Это ещё не всё, — я обернулся к Гавриле. — Открой багажник.
Тот молча выполнил просьбу. В багажнике «Муромца», уложенные в промасленную ткань, лежал запас продолговатых слитков Сумеречной стали, каждый размером побольше ладони. Я достал один, ощутив знакомую тяжесть и лёгкое покалывание в пальцах, словно металл здоровался со мной. Положив слиток на ладонь, я закрыл глаза и направил в него поток энергии.
Мой Талант на ранге Архимагистра работала быстро и точно. Сталь потекла, меняя форму, вытягиваясь и уплотняясь. Через миг на моей ладони лежал боевой топор — длиной в локоть, с широким полумесяцем лезвия, укреплённой рукоятью и гравировкой в виде герба Угрюма на обухе. Сумеречная сталь отливала глубоким серо-синим блеском, тусклым и хищным.
Патрульные смотрели молча, вытаращив глаза. Горохов стоял неподвижно, и только желваки на его скулах выдавали волнение.
— Это тебе, лейтенант, — я протянул ему топор рукоятью вперёд. — За чистую дорогу и за людей, которых ты сберёг.
Горохов принял оружие обеими руками, взвесил, провёл большим пальцем вдоль кромки лезвия. Пальцы у него подрагивали.
— Благодарю за честь! — произнёс он хрипло.
Я похлопал его по плечу и вернулся к машине. Слитки в багажнике я начал возить с собой месяц назад, и задумка работала именно так, как я рассчитывал. Горохов расскажет сослуживцам, те перескажут знакомым, и через неделю по всем гарнизонам пойдёт история о том, как князь Платонов лично выковал топор из Сумеречной стали для лейтенанта, который очистил переправу от бандитов. В этом мире, где аристократы предпочитали вообще не пересекаться с простолюдинами, личный жест стоил больше любой памятной грамоты. Относительно дёшево в производстве, бесценно по эффекту.
Обратная дорога до Угрюма заняла ещё два часа. Солнце клонилось к закату, когда мы проехали через блокпост у восточных ворот. Я поднялся в кабинет, сбросил дорожный плащ на спинку кресла и сел за стол, разминая шею. На столе лежала стопка бумаг, которую Василиса оставила с утра, и поверх неё — записка Ярославы, написанная её резким, угловатым почерком: «Портной прислал образцы ткани для платья. Нужен твой выбор. Если выберешь неправильно, виноват будешь сам».
Я усмехнулся, перечитав записку. Через три недели свадьба. Та самая Бешеная Волчица, которая год назад прибыла в Угрюм со своими волчатами и недоверием в глазах, теперь выбирала свадебное платье и требовала от меня мнения о тканях. Я откинулся в кресле, с улыбкой глядя в потолок. Из всех задач, стоящих передо мной, эта была единственной, к которой я не мог подойти с позиции стратега. И, пожалуй, единственной, которую я воспринимал как обычный мужик, понятия не имеющий, чем шёлк отличается от атласа.
Я спрятал записку в карман и взялся за донесения. Образцы ткани могли подождать до утра. Зная Ярославу, она уже всё выбрала сама, а мне оставила право похвалить её вкус.
  
Глава 15
 
Спали они раздельно. Безбородко занял гостевую спальню в восточном крыле, обставленную скромно, с узкой кроватью и письменным столом. Екатерина осталась в своих прежних комнатах на втором этаже.
Когда мажордом осторожно поинтересовался, не перенести ли вещи ландграфа в княжеские покои, Безбородко посмотрел на него так, что пожилой слуга попятился.
— Я не собираюсь спать в кровати человека, который держал меня в клетке, — произнёс пиромант тихо и ровно.
В его голосе не было злости, лишь констатация факта, от которой мажордом побледнел и больше не поднимал этой темы.
Екатерина узнала о его ответе от горничной. Она ничего не сказала, лишь отвернулась к окну, чтобы служанка не увидела выражения её лица. Слова Безбородко напомнили ей то, о чём она предпочитала не думать: о грязных секретах батюшки, о людях в клетках, которых отец использовал для опытов. Княжна не знала об этом, но она не была уверена, что пошла бы наперекор воле отца, доведись ей узнать подобные тайны прежде. Этого было достаточно, чтобы не возражать, когда муж отказался селиться в спальне Терехова-старшего.
На шестое утро Екатерина проснулась раньше обычного. Звуки из внутреннего двора донеслись через приоткрытое окно спальни, и, накинув халат, она подошла к подоконнику.
Безбородко тренировался.
Он стоял в центре мощёного двора, одетый в старую полевую форму, потёртую и застиранную до серости. Напротив него держали дистанцию четверо гвардейцев из муромского гарнизона. Степан двигался совершенно иначе, чем за обеденным столом или на совещании: никакой скованности, никакой неуклюжести, никакого ощущения рыбы, выброшенной на берег. Перемещаясь по двору мягким шагом хищника, он уклонялся от ударов, контратаковал короткими сериями и ставил противников в такие положения, из которых выхода, кроме сдачи, не существовало. Один за другим гвардейцы оказывались на мостовой: одного он бросил через бедро, второму выбил тренировочный меч из рук, третьему подсёк ноги, четвёртому перехватил руку и вывернул запястье так, что бедняга зашипел от боли.
Покончив с рукопашным боем, Безбородко отошёл к дальней стене двора, где были расставлены мишени. Он поднял правую руку, и из кончиков пальцев потянулись пять тонких огненных нитей — каждая толщиной с волос, но раскалённая добела. Резким движением запястья он провёл ими по ближайшей мишени, и деревянный круг распался на идеально ровные дольки, срезы дымились и тлели. Следующим движением он развёл руки в стороны, и между ладонями протянулась огненная дуга, изогнутая как лук. Безбородко сделал движение, словно натянул тетиву, и из дуги вырвалась стрела чистого пламени, пробившая дальнюю мишень насквозь и оставившая в камне за ней оплавленную воронку. Для финального удара он направил ладонь на дальнюю мишень и сжал пальцы в кулак — древесина вспыхнула изнутри, словно её наполнили жидким огнём, и рассыпалась пеплом без единого взрыва, просто сгорев за секунду.