Эрни. Мнения одной моралистки
— Что вы скажете вот о ней?
Эрни осторожно скосила глаза на девицу в мужской одежде, вернее, в одежде, имитирующей мужскую: и жилет, и пиджак, и брюки хорошо сидели на вполне изящной женской фигуре. Стрижка — «порыв ветра». Лицо девушки не было красивым в общепринятом смысле: крупные зубы слегка выдавались вперёд, носик мог бы быть поменьше. Тем не менее Эрни смотрела на неё с лёгкой завистью, потому что всё в ней: грудной смех, матовая гладкость кожи, спокойный, явно неглупый взгляд и то, как непринуждённо она держала в одной ухоженной руке и сигарету, и бокал, — свидетельствовало об удовлетворённости жизнью и уверенности в себе. Каждая чёрточка не самого «правильного» (и уж точно не «арийского») лица казалась на своём месте. Человек сложился, удался, стал таким, каким должен быть именно он. То есть именно она. И наверняка многие находили её, эту девушку, привлекательной.
О своей внешности Эрни не могла сказать того же. О своей внешности она не могла сказать вообще ничего. В какие-то моменты она очень нравилась себе, а в какие-то — не нравилась совершенно и потому считала собственные черты как будто бы недоработанными, недооформленными, неустоявшимися. Вероятно, лицо Эрни действительно было переменчивым, потому что на улице её часто не узнавали. Стоило ей надеть пальто или сменить будничное платье на праздничное, и в глазах людей, отвечавших на её приветствие (не близких, но всё же знакомых), она замечала растерянность: дескать, а кто ты?
Устоявшегося почерка у Эрни тоже не было. Точнее, у неё их было несколько. Один, почти как в учебнике чистописания, для писем и документов. Другой, неряшливый и неразборчивый, для заметок, которые Эрни чиркала исключительно для себя и не собиралась долго хранить. Между этими полюсами помещалось множество промежуточных вариантов: в каждой записной книжке — свой.
— У меня созрел только один вывод, — сказала Эрни, включаясь в игру. — Молодая дама явно не бедствует. Нам с тобой, Ютта, вероятно, тоже пошли бы подобные костюмы, но для нас это удовольствие дороговато. Что же касается мужчин, то их такая экстравагантность (давно переставшая быть шокирующей), по-моему, скорее привлечёт, чем напугает. Я права, господа?
Ха-Йо и Фриц, усмехнувшись, кивнули.
— Тогда поищем объект поинтересней, — сказала Ютта. — Как вам та парочка?
За одним из соседних столиков сидела декадентски эффектная дама лет сорока пяти с молодым человеком лет двадцати, чьё по-детски гладкое лицо светилось здоровьем. Популярная стрижка, парадоксальным образом сближавшая современных атлетов со средневековыми монастырскими послушниками (почти «под горшок»), открывала крепкую шею, затылок и виски, делая блондинистую голову похожей на маковую коробочку, а ко-гда молодой человек хмурил лоб под короткой чёлкой, в лице появлялось лёгкое сходство с мордой телёнка. Правда, глаза были совсем не коровьи, а как у какого-то гораздо более проворного зверька: остренькие, подвижные. Нос — прямая, не слишком резкая стрелочка, ярко-розовые губы — мечта любой девчонки из ремесленного училища, подбородок умеренно «сильный». В целом — нордический идеал в мягком юношеском варианте. Эрни даже казалось, что она видела почти такое же лицо на плакате с каким-то не то гигиеническим, не то спортивным призывом. «Утренняя гимнастика и закаливание — путь к красоте и силе!» — уверял, белозубо улыбаясь, слегка кудрявый блондин в кипенно-белой майке и с кипенно-белым полотенцем на ровно загорелых плечах, радующих глаз умеренной мускулистостью.
— Я бы сказала, что у этой изысканной зрелой женщины вкус, как у дурочки из «института фрикаделек», — ответила Эрни.
Ха-Йо развил её гипотезу:
— Не вижу в этом ничего противоестественного. Если дама располагает и деньгами, и свободным временем, то почему бы ей не поразвлечься со своим, предположим, шофёром. Парень он хороший, любит футбол и молоденьких девушек, но и внимание опытной женщины, к тому же образованной и светской, ему очень даже приятно.
— Ах вы пошляки! — рассмеялась Ютта. — Она его мама! И он не футболист, а пианист.
Дама поправила своему визави чёлку и погладила его по лицу. Он прильнул щекой к её ладони, слегка наклонив голову. Сходство с плакатным юношей испарилось. Молодой человек встал и скорее родственно, чем галантно, поцеловав руку женщины, направился к сцене.
— Как ты догадалась? — опешил Ха-Йо. — Погоди-ка… Ты знала, маленькая свинка! Ведь знала, да?
— Да, — кивнула Ютта, продолжая беззвучно смеяться. — Он уже довольно известен.
После будоражаще замысловатой дроби на барабанах из-под крышки рояля хлынули вдохновенные синкопированные потоки звуков.
Эрни отправляла письма матери примерно раз в неделю, но писать садилась почти каждый день. О разном и в разном настроении. Послания получались длинными, дробными и представляли собой нечто среднее между собственно письмом и дневником. В них Эрни часто заводила речь о том, о чём говорить вслух было бы неудобно. То есть странновато. Некоторые рассуждения естественнее выглядят на бумаге. И если собеседнику нечего ответить, ему не приходится бормотать банальности, заполняя неловкую паузу.
Дорогая мама!
Твоё письмо очень порадовало меня. Это замечательно, что у тебя появились новые способные ученики. И не выдумывай: конечно же, я не ревную. Я прекрасно понимаю, что при своих довольно-таки скромных музыкальных способностях я не могла быть твоей лучшей ученицей. Ты научила меня получать от музыки удовольствие, обогащать ею свою жизнь — это главное. Так что, пожалуйста, рассказывай мне и дальше об успехах Лотти и Феликса. И о них самих тоже.
Насчёт обогащения жизни — духовного, разумеется… Какого же ещё? Новых музыкальных впечатлений у меня в последнее время не было. Зато Ютта достала нам билеты в Немецкий театр на пьесу Эдёна фон Хорвата «Сказки Венского леса». Вальсы Штрауса в спектакле звучат, но то, что происходит на сцене, не гармонирует, а контрастирует с ними. Вена там зловещая, как одна сплошная мясная лавка со свиными тушами, похожими на обнажённые человеческие тела. Или кукольная клиника со скелетом и горой покалеченных солдатиков в витрине.
Ты, как всегда, правильно делаешь, не оставляя предрождественские покупки на последние недели. Только ведь некоторые вещи в Берлине дешевле. Напиши мне: я куплю, что надо, и пришлю или привезу с собой.
Раз уж речь зашла о магазинах, расскажу тебе свой недавний сон. Я одна… Как ты знаешь, я редко вижу тебя во сне, но почти всегда чувствую, что ты рядом, и это меня ободряет, поддерживает. А тут я не ощущаю твоего присутствия и мне неуютно. Захожу я в огромный универмаг — как выясняется, не в ту дверь. Нужно долго идти по каким-то голым (видимо, служебным) коридорам. Внезапно я оказываюсь в толпе велосипедистов. Потом на блестящей белой лестнице — высокой, широкой и без перил. По краю каждой ступеньки тянется ряд крошечных, но очень ярких лампочек. Спускаться страшно. Кружится голова. Хочется встать на четвереньки, чтобы не потерять равновесие. Потом передо мной открывается лифт. Пол в нём грязный, а я почему-то босая. Вхожу, преодолев отвращение, лифт едет вниз и застревает.
Вот такой вот бред… Приснился он мне после того, как мы с Юттой побывали в универмаге «Ландауэр». Она брала интервью у Бернхарда Ландауэра, одного из владельцев, а я просто болталась рядом. Магазин, конечно, роскошный. Как-нибудь мы с тобой вместе туда зайдём. С витражного купола вестибюля свисают хрустальные люстры, две нарядные лестницы ведут наверх. Зал, где продаются ковры, похож на восточный дворец. Бернхард Ландауэр, кстати, увлекается Востоком. И в лице у него есть что-то ориентальное. Вообще он красивый молодой мужчина (примерно моего возраста). Романтически бледный.
Он показал нам разные отделы. Перед мужским бельём слегка замялся:
— Читательницы журнала «Современная дама» такого не носят… как правило…
— Как правило, нет, — говорит Ютта. — Однако у них есть мужья, сыновья и любовники.
Мы зашли. Мама, я, как ты догадываешься, не монашка, но подробностями мужского гардероба до сих пор особенно не интересовалась. Думала, там нет ничего любопытного. Я ошибалась. Чего мы только не увидели! Колоссально, как сейчас говорят. Всевозможные рубашки (из тонкого льна, из батиста, из шёлка, в клеточку, в полосочку, в крапинку), воротнички (мягкие и жёсткие, высокие и низкие), запонки для них, подтяжки, резинки для гольфов — это всё понятно. Но шёлковые носки с узором! Но, пардон, трусы цвета нильской воды! Или нежно-лиловые! Я даже устыдилась того, что было на мне под одеждой. Почувствовала себя старым заскорузлым матросом в царстве фей.
— А представлен ли в вашем ассортименте цвет бедра испуганной нимфы? — пошутила Ютта.
— Разумеется. Традиции рококо для нас святы, — ответил герр Ландауэр совершенно серьёзно.
Из отдела мужского белья он повёл нас в игрушечный. Они с дядей (основателем магазина) принципиально не продают ни солдатиков, ни ружьишек, ни пушечек, ни танков. Из гусеничного — только трактор. Герр Ландауэр стал нам показывать, как ездит это маленькое чудо техники, и, поняв, что увлёкся, страшно смутился. Такой элегантный сдержанный господин и вдруг покраснел, как мальчик, который во время урока читал под партой книжку про индейцев и был застигнут учителем. Мне даже стало его жалко. Мне. Бернхарда Ландауэра. Одного из богатейших людей Берлина.
Думаю, во всём виновато моё обычное предрождественское душещипание. Ты знаешь мою сентиментальность. Она до нелепости обостряется в эту пору, которую один современный писатель назвал «тихими умильными каникулами немецкой души». На декабрьских базарах мне становится тоскливо, когда я вижу, как люди пытаются вернуться в детство. Кажется, что от щемяще наивных радостей вроде катания на каруселях у взрослого человека только усиливается та боль, которую он пытается заглушить.
Когда хор мальчиков по радио выводит «О весёлое, о счастливое…» или «Мария сквозь терновник шла…»