Эрни. Мнения одной моралистки

— Один раз я хотел стакан ему подать, так его аж передёрнуло. Для этого извращенца я был хуже, чем собака, — рассказывал Гюнтер друзьям. — Собак гладят, а некоторые и поболтать с ними любят.
Он был изгнан из особняка за то, что стал втихаря бегать к старым приятелям. С собой ему дали около двухсот марок и кожаный чемодан, набитый дорогущими вещами. Вещи скоро украли, а деньги Гюнтер прокутил за неделю, угощая всех направо и налево. Не додумался даже снять себе комнатку или купить зимнее пальто. От роскошной жизни осталась только привычка к более тщательному, чем раньше, соблюдению личной гигиены. Дворецкий графа (такой же молчаливый, как сам граф) ежедневно мыл Гюнтера морской губкой размером с огромный арбуз. Тёр до тех пор, пока мальчишка не начинал скрипеть. Теперь он даже подумывает о приобретении зубной щётки.
  
— Руди, Руди! Где твоё новое пальто? — почти хором кричат «рыцари круглого стола», когда к ним подходит молодой, но уже явно взрослый мужчина — блондин среднего роста в простой добротной одежде.
— Да ну вас! — беззлобно отмахивается он.
Поскольку свободных стульев уже не осталось, он поднимает Куртхена, всё ещё занятого своей то ли бухгалтерией, то ли хроникой, за подмышки и сажает к себе на колени. Заинтересованно тычет пальцем в книжечку, исписанную детским почерком.
Спустя две или три кружки пива, когда Руди ненадолго отлучается, Людвигу и Вилли рассказывают его историю.
Давно, лет десять назад, познакомился Руди со скрипачом из филармонического оркестра. Стал ходить к нему каждый день. И вот однажды взял да и прихватил с собой его новенькое синее пальто. Даже толком не понял, как так получилось. Оно будто само в руки прыгнуло. Выйдя на улицу, Руди опомнился, но парадная дверь уже закрылась за ним, а консьержка стояла на лестнице и подозрительно смотрела ему вслед. Совсем растерявшись, Руди зашагал прочь. Вернуться на следующий день, конечно, не смог. Уж очень стыдно было.
Эрих, скрипач, ужасно огорчился. Не столько из-за пропавшего пальто, сколько из-за потерянного друга. Такой славный парень, хороший товарищ…
Довольно скоро Эрих и Руди встретились снова. Случайно. На танцах. Вернее, даже на балу. Тогда, в первые послевоенные годы, в некоторых залах (нарядных, с высоченными потолками) ещё устраивались такие смешные вечера… Танцевали там не только фокстрот, гайавату и вальс, но даже ма-зурку. Распорядитель выкрикивал название фигур по-французски. Все церемонились друг с другом, как при императорском дворе. Только дамы танцевали преимущественно с дамами, а господа с господами. И простой публики было много: фраки вперемешку с солдатской и матросской унифор-мой. Кто бы в прежние времена о таком помыслил? В прежние времена даже Бранденбургские ворота всех подряд через себя не пропускали: только особы королевских кровей могли въезжать в центральную арку. А теперь там кто только не трётся.
Ну так вот. Бывают такие танцы, где все двигаются по кругу, с каждым туром меняя партнёров. Руди танцевал так увлечённо, что заметил Эриха только тогда, когда оказался в его руках. При первой же возможности сбежал, разгорячённый, под холодный дождь.
Через пару недель встреча повторилась, но на этот раз Руди не дезертировал, а послушно вышел с Эрихом в соседнюю комнату. Тот собирался применить к воришке разумную строгость, но увидел его физиономию, и все педагогические соображения пошли прахом. «Простите меня, пожалуйста, — говорит Руди. — Ваше пальто у меня, я не продал его и не надел ни разу. Сам не знаю, что на меня тогда нашло. Какое-то помрачение… Давно хотел повиниться, просто не решался. Мы можем пойти ко мне прямо сейчас, и вы заберёте пальто».
Вещь была возвращена владельцу, дружба восстановлена. По протекции Эриха Руди устроился в филармонию рабочим сцены. Теперь он приходит сюда, за круглый стол, только изредка, по старой памяти, ради компании. Знакомств в Тиргартене давно не ищет. Он и раньше-то ходил туда больше с тоски (остался совсем один, после того как три брата погибли на войне). Ну а ещё потому, что любил потанцевать.
— Кстати, насчёт танцев, — говорит Вилли. — Может, вы, ребята, немного поучите нас с Людвигом? А то до сих пор — сами понимаете… Где нам было учиться?
— Да хоть сейчас! — отвечает Умный Вальтер и кричит тестю: — Отец, поставишь нам пластинку?
Людвигу и Вилли показывают несколько модных танцевальных движений, которые они поразительно легко схватывают. Дальше происходит нечто ещё более неожиданное. Звучит песня:
 
 
Берлин таков, каков он есть.
 
Противно — не смотри.
 
Кто как склоняет слово «честь»,
 
Оно уже в крови.
 
А мы не любим громких слов,
 
Им нас не обмануть.
 
Живи, не слушай дураков,
 
Про смерть пока забудь.
 
Да, смерть везде. И что с того?
 
Она ведь не одна!
 
Как много в мире есть всего…
 
Когда в нём не война.
 
Свет фонарей, огни реклам,
 
Занятных штук не счесть!
 
Глаза мужчин, коленки дам…
 
Живые люди есть!
 
Мы нос не морщим никогда,
 
Мы многое поймём.
 
Пока не грянула беда,
 
Что сможем взять — возьмём.
 
Любое дело лучше, чем
 
В окопах крыс кормить.
 
Понять давно пора бы всем:
 
Людей нельзя давить!
 
Вперёд, братишка! Танцевать,
 
Пока не упадём.
 
Лечь в одинокую кровать
 
Успеем, как помрём.
 
Труби, труба! Визжи, кларнет!
 
Беснуйся, новый ритм!
 
Где есть любовь — законов нет,
 
Просты слова молитв.
 
Берлин, крутись! Берлин, ори!
 
Все стоны заглуши.
 
И кто бы что ни говорил,
 
Стать «чистым» не спеши…
 
 
Эрни смотрит на экран и не верит своим глазам. То, что начиналось как суровая картина из жизни берлинского дна, внезапно превратилось даже не в «Трёхгрошовую оперу», а в голливудский мюзикл. Стараниями хореографов и сценографов зрителям представлен массовый танцевальный номер с элементами клоунады и акробатики. Карл Великий и Моряк Отто вдвоём лихо вертят толстую клозетную даму. Как нередко бывает у тучных людей, энергичные волнообразные колыхания жировой массы создают впечатление редкой пластичности. Дядя Пауль пританцовывает с младенцем-внуком на руках. Умный Вальтер подкидывает беременную подружку — удивительно проворную и лёгкую для женщины в её положении. Остальные (мальчики, шофёры, носильщики) отплясывают по одному или друг с другом. Некоторые запрыгивают на столы, плавно переступают с сиденья стула на спинку и соскакивают вниз, как гимнасты. Симметрично разбегаются и делают сальто. Пульсирует чечёточная дробь, мужские ноги, выстраиваясь ровной стеной, синхронно перекрещиваются. Взлетают красивые длинные руки, оголённые до плеч. Головы на вытянутых шеях поворачиваются чётко и ритмично, волосы развеваются, улыбки сверкают.
Танец современен и опьяняюще зажигателен. Только зачем он здесь? Может, для того, чтобы подчеркнуть иллюзорность существования этих юношей — ночных мотыльков? На первый взгляд их жизнь может показаться довольно весёлой, но Людвиг и Вилли недовольны ею. Им не нравится так много пить, не нравится, когда чужие люди тискают их, как игрушку. Поначалу мальчикам было лестно, что взрослые господа в кои-то веки проявляют к ним внимание, с интересом расспрашивают их о прежних злоключениях и сочувственно выслушивают. Но ведь они, Вилли с Людвигом, не Шахерезада. Да и прошлое у них такое, что о нём приятнее было бы забыть, чем рассказывать каждый вечер. Финальную часть программы они и вовсе еле терпят. Как только у ребят скапливается маленький первоначальный капитальчик, они завязывают с этим ремеслом.