Эрни. Мнения одной моралистки
Профессия Фрица, казалось бы, не располагала к особой впечатлительности. В каком только состоянии он не видел трупы мужчин и женщин, стариков и детей! Такая работа, честно говоря, всегда была не совсем по нему, но в тот день он вернулся домой подавленный, как никогда. Родителям, в чьей квартире он тогда ещё жил, не сказал ни слова. Отец непременно процитировал бы Ветхий Завет — Левит, главу 24. Фриц представил себе его усатую физиономию с непроницаемыми выцветшими глазами и решил, что не хочет снова подавлять рвотные позывы.
Тошнота с детства была излюбленной реакцией организма Фрица на многое: на испуг и волнение (даже радостное), на жару и холод, на голод и переедание. После того дня она просочилась даже в ту возвышенную скорбь, которую он испытывал каждый год, слушая «Страсти по Матфею». Эта музыка, созданная лютеранином, всегда трогала католика Фрица куда сильнее, чем слова священников или самого Писания. После увиденного в Плётцензе она стала трогать его ещё глубже, ещё болезненнее. Первые такты — звуки начала конца, за которым должно было последовать новое начало, но прежде… Эти звуки теперь прозвучали для него так, будто чья-то невидимая рука вращала вал, натягивающий его душу. Спиралевидное движение музыкального сюжета усиливало выкручивающую боль: ослабевая только в речитативах (чтобы слушатель мог перевести дух, как узник во время пытки), она достигала почти нестерпимой силы в «Смилуйся…» и «Со слезами опускаемся…». Теперь Фриц острее, чем когда-либо раньше, почувствовал, что те Страсти не утихли. Они продолжаются в страданиях каждого, кто восходит на эшафот. Действительно ли убиваемый совершил тяжкое преступление, не так важно, потому что в религиозном смысле, в отличие от юридического, человек вообще не может быть невинным. Любой христианин оценивает себя исходя из презумпции виновности. Безвинно пострадал только Он, а мы, все мы, заслуживаем то, что нам ниспосылается. Тем не менее лишь очень немногие способны примириться со страданиями — своими и окружающих. Если подняться над миром достаточно высоко, то окажется, что выяснять, кто из людей греховнее, почти так же бессмысленно, как решать, которая из чёрных клякс чернее других. Ощутив связь между двумя казнями, Фриц, конечно же, не возомнил, будто гибель грешника может сравниться с искупительной жертвой Христа, но почувствовал, что пережитое Им было не менее жутко, хотя за девятнадцать веков мы привыкли думать о Его мучениях спокойно или (от силы) с просветлённой торжественной скорбью, совершенно непохожей на те ощущения, которые Фриц испытал, стоя у тюремного окна.
«Господи, сделай так, чтобы смертная казнь как можно скорее была отменена — и в этой стране, и в других странах. А пока, прошу Тебя, не допус-кай приведения в исполнение неоправданно суровых и тем более вовсе несправедливых приговоров. Помоги всем осуждённым и их близким, которые страдают не меньше. — После злосчастного визита в Плётцензе Фриц почти каждый день произносил эти слова, иногда прибавляя: — Ведь это так ужасно, когда дорогой тебе человек обречён, а ты не можешь ему помочь. Или думаешь, что, вероятно, мог бы, но не знаешь, как и где взять силы… Господи, не дай мне изведать такой кошмар». Подобные молитвы, если и умиротворяли Фрица, то очень незначительно. Он продолжал служить системе, отправляющей людей под топор, и чувствовал себя кем-то вроде мясника, который, оставаясь мясником, молится об увеличении числа вегетарианцев и о том, чтобы Господь принял бедных свинок, коровок и овечек на Свои пастбища.
Сон, увиденный Фрицем после того ужасного дня, был, как и следовало ожидать, навеян сценой казни, хотя и не повторял её. Сначала Фриц лежал в большом, грязном и загромождённом какой-то рухлядью номере паршивой гостиницы. Обшарпанная дверь приоткрылась, из линолеумного коридора просочился маслянистый зеленовато-рыжий свет, вошли какие-то люди. Потом Фриц стоял посреди своего двора. Многоглазые крылья дома грязно пожелтели, отрастили кривые барочные фронтоны и ощетинились кронами деревьев, которые торчали из-за крыш, как мётлы или пучки розог. Вдруг какая-то часть Фрица, невидимо отделившись от него, полетела вперёд и вниз.
Он проснулся. Кишки подвело от страха. Страха перед смертью. Перед ней самой. Если раньше Фриц (как, наверное, и большинство людей) в первую очередь боялся страданий, предшествующих смерти и формально ещё относящихся к жизни, то теперь его испугал сам шаг, который делает душа. Сам момент перехода в ледяную неизвестность. Когда Фриц возвращался из уборной, ощупью пробираясь по коридору, у него перед глазами вдруг мелькнули пляшущие скелеты. Это не был «Танец смерти» из евангелической Мариенкирхе близ Александерплац (Фриц пару раз заходил посмотреть ту примечательную фреску). Нет, скелеты были ярко-жёлтые на ультрамариновом фоне и не приплясывали, а бесновались, скаля черепа. Фриц мрачно удивился, с внезапной отчётливостью вспомнив «Dies irae» из моцартовского Реквиема, который он слышал давным-давно и, как ему тогда показалось, довольно скоро забыл.
После этой ночи Фриц весь день ходил сам не свой — немногим бодрее, чем накануне. Скрыть своё состояние от родителей и большинства сослуживцев большого труда не составило, но Эрни не могла не заметить, что радость вечерней встречи с ней чем-то омрачена, и спросила о причине. Вопрос был задан осторожно, без лишней настойчивости, однако вполне решительно — не из вежливости. Услышав предельно скупой рассказ о вчерашнем, Эрни побледнела. За что казнили того человека, она допытываться не стала. Для неё это значило так же мало, как и для Фрица. Тогда, сидя с ней за столиком в кондитерской, он впервые вздохнул с некоторым облегчением.
Значительно легче ему стало чуть позже, когда между ним и Эрни впервые произошло это. Инициатива исходила от неё, она взяла дело в свои руки. И губы. И бёдра. Фриц надеялся, что не только из жалости. Потом она укрыла его, а сама вылезла из постели и села у окна. Засыпая, он смотрел на её силуэт.
Через 364 дня ему опять приснилась собственная смерть, но совсем по-другому. Он вёл автомобиль со скоростью, от которой захватывало дух. Видел свои руки на руле, видел рычаги и шкалы контрольных приборов. Вдруг последовал сильный толчок и ветер, трепавший волосы Фрица, подхватил его самого. В груди слегка защекотало. Всё. Ни намёка на прошлогодний ужас. Приоткрыв глаза и увидев шторы, пропускающие солнце, Фриц ощутил лёгкое разочарование.
Ну а ещё через 365 дней, то есть сегодня, он уже совсем ничего не почувствовал, смутно припомнив то, что ему приснилось. Этот круг на не очень спокойной глади его духовной жизни оказался едва различимым и, наверное, последним. До следующего мощного всплеска.
Эрни ждала Фрица в «Ашингере» на Александерплац. Он каждый раз предлагал ей встретиться в каком-нибудь месте потише и поуютней, может быть, у неё в газетном квартале, но она не хотела, чтобы он куда-то шёл или ехал, уставший и голодный (если впечатления, полученные на службе, не отбили ему аппетит). Конечно, этот «Ашингер» был удобнее всего. Буквально два шага от Красной крепости. Неудивительно, что здесь предпочитали обедать и ужинать почти все коллеги Фрица, а также многие из тех, кого они ловили. Добротность плюс дешевизна — это сочетание привлекало в ашингеровские рестораны, пивные и кондитерские самую разношёрстную публику.
Эрни огляделась. Справа от неё сидит молодой человек в воротничке, который когда-то был белым. Он до сих пор не отстегнул его, хотя беловоротничковую работу, очевидно, давно потерял. Перед ним кружка пива за пятнадцать пфеннигов и горка бесплатных булочек.
Слева две немного странные деловые партнёрши. Одна держит на коленях кожаный портфель, стол перед ней пуст. Вторая торопливо ест, низко склонившись над тарелкой. Под правым локтем какие-то бумаги. У Ютты, будь она сейчас здесь, наверняка возникло бы множество занятных предположений относительно предмета этой сделки, скрепляемой в одностороннем порядке колбасой с белой фасолью.
Пожилая дама за столиком впереди (низенькая и очень полная) заткнула салфетку за воротник, отчего бюст, упирающийся в тройной подбородок, стал похож на поляну, накрытую покрывалом для пикника. Эрни невольно подумала, что тянуть вилку ко рту через такой «балкон» ужасно неудобно, однако дама очень даже лихо справляется со своим запечённым рагу фэн.