Эрни. Мнения одной моралистки

Наконец квартирная хозяйка сама постучала к ней в комнату, села на краешек кровати и, вздохнув, смущённо начала.
— Видите ли, какое дело, фройляйн Эрни… Мы поймём, если вы теперь захотите от нас съехать.
— Было бы очень жаль, ведь мне так хорошо у вас. А что случилось?
— Ох, стыдно сказать, но такого шила в мешке не утаишь. Это шило будет орать в берлинской комнате днём и ночью, так что ни нам, ни вам, фройляйн Эрни, не видать покоя.
  
Вот это да! Неужели аист цапнул Мальвину за ногу в четвёртый раз? Но почему это так огорчило Вилли? И почему ребёнок будет плакать в его комнате?
— Поздравляю вас, фрау Кернер…
— Меня? Ах, йосподи ты боже мой! Да типун вам на язык! Ещё чего не хватало на старости лет! Нет, фройляйн Эрни, это мой Вилли отличился. Залетела от него одна девица: на два года его старше, работает где-то секретаршей, метит замуж за начальника. Спиногрыз ей ни к чему. Первым же делом она озадачила моего дурака: «Достань мне денег сам знаешь на что». Он достал. Где — не знаю. Наверное, у какого-нибудь друга. И может, уже не в первый раз. Но вот только эта дамочка так ничего и не сделала. Видать, испугалась. Теперь говорит: «Скажу в больнице, что отец неизвестен, и пускай забирают в приют. Или бери себе». Ясное дело, мы не изверги…
— Понимаю вашу обеспокоенность, фрау Кернер, но ведь это всё-таки скорее хорошая новость, чем плохая? Я, признаться, боялась чего-то намного худшего. На Вилли лица не было…
— Да уж, меня они тоже напугали. Вошли, как два привидения… Думали, заругаю их обоих. Конечно, Юстав давал мальчишке многовато воли, ну да я же не совсем дура. Понимаю, что петуху нельзя запретить… кукарекать. Все они в этом возрасте гуляют напропалую, а так влипнуть угораздило только моего олуха. Уж слишком он добрый… В общем, мы вот что порешили: развесёлая жизнь для Вилли закончилась. Его дитё будет жить в нашем доме, но ходить за ним будет он сам. Покажу ему разок, что как делать, и больше палец о палец не ударю. Пускай повертится, пускай ночами не поспит годик-полтора. А потом пойдёт деньги добывать для себя и для своего ребёнка — честным потом, как подобает мужчине. Пока он будет на работе, я уж, так и быть, присмотрю за малышом. Ох, только бы девочка родилась…
Существо, вскоре поселившееся в берлинской комнате, официально именовалось Йоханнесом Кернером. Бабушка называла его Хэнсхеном или Ханзи, отец — Джонни. Родитель торжественно поместил младенца в баухаусную колыбель, которую собственноручно изготовил по картинке из журнала. Этот жёлто-сине-красный вопль выпрыгивал из добротного, но старомодного дубово-орехового окружения, как будто бы намекал на то, что Вилли и его ребёнку место не здесь: не в доходном доме с тёмным двором-колодцем и полупрогнившим водопроводом, не на этой улице, среди обозлённых надорвавшихся людей. Эта пара (икона юности, юность в квадрате) украсила бы собой какой-нибудь город будущего, где много зелени, где все молоды, энергичны и свободны от предрассудков, где белые стены компактных удобных домиков отражают солнечный свет, а окна такие большие, что подходишь и голова кружится от ощущения близости неба.
Так или иначе, плотницкий дебют Вилли следовало воспринимать скорее как шалость, чем как манифест. Он не стремился выломиться из среды, не стремился перестроить свою жизнь, а те изменения, которые произошли, принял безропотно. Эрни была права, назвав симпатичного соседа-подростка лоснящимся животным. Ведь пантера не злится, что из-за котёнка ей нельзя пойти на танцы. Она видит детёныша и начинает его вылизывать, тарахтя от ощущения полноты бытия. Вот так и Вилли. Он улыбался, когда, стоя на коленях, стирал пелёнки и кожу на костяшках пальцев. Он как будто бы не тосковал о прежних увеселениях — что не мешало ему бурно радоваться и покрывать «мюттхен» шумными поцелуями, если она в виде исключения всё-таки отпускала его развеяться. «Именно таким людям и следует иметь детей», — сказала Эрни Ютте.
За первый месяц жизни ребёнка Вилли осунулся, глаза стали больше и темнее, черты тоньше. Склоняясь над колыбелью в мешковатых штанах и простой белой майке, он был красивее, чем в своих «спекулянтских» костюмах. Эрни ощущала почти благоговейное умиротворение, когда видела, как Джонни льнёт к тёплой мягкой коже отца, как трогает его улыбающееся юное лицо. Если бы Эрни была художницей, она написала бы с Вилли Кернера современную Мадонну.
Как-то поздним вечером, вернувшись из театра, Эрни застала на кернеровской кухне маленький пир. Стол, накрытый клеёнкой, напоминал частично разорённую витрину деликатесной лавки. Ветчина, чеддер, фаршированные яйца, рольмопсы, сардины в масле, оливки, томаты, чёрный виноград, виндбойтели на десерт, пьяные вишни в шоколаде (излюбленное лакомство хозяйки дома) — всё это великолепие и то, чем оно запивалось, принёс Хольгер Яхман, фронтовой друг герра Кернера, пожелавший таким образом отпраздновать своё освобождение из тюрьмы, куда он попал за какие-то махинации по доносу ревнивой сожительницы. Это был балагур и почти такой же великан, как Густав. Когда Вилли в очередной раз отлучился к малышу, Яхман, понизив голос, сказал старшим Кернерам:
— Он у вас молодец. Мой пасынок год назад потерял работу и теперь тоже сидит с карапузом, а жена его бегает по чужим домам: здесь что-то подошьёт, там подштопает. Она жалеет парня: мол, разве это жизнь для мужчины? А я ей говорю: «Очень даже неплохая жизнь. Вы зарабатываете, он ухаживает за ребёнком собственного изготовления — не вижу тут никакого непорядка. Когда шла война, женщины тоже работали. Пока мужчины были заняты убийством друг друга. Вот это действительно никуда не годилось. Хотя кое-кого как будто бы устраивало».
— Кое-кто и сейчас готов повторить, — проворчала фрау Кернер.
— Увы, дорогая Мальвина. Таков уж человек: жизнь ничему его не учит.
— Давайте чокнемся за то, чтобы люди перестали повторять одни и те же глупости, — предложил Густав. — Пусть хотя бы новые придумают.
— Прост!
— Прост!
В журнале «Современная дама» писали о том, что младенца следует брать на руки лишь в строгом соответствии с распорядком кормления и гигиенического ухода. В противном случае он будет манипулировать родителями при помощи крика и не научится успокаивать себя самостоятельно. Вилли пренебрегал этой популярной рекомендацией: доставал Джонни из колыбели, как только тот начинал плакать.
— Вот и правильно, — одобряла мать, она же бабушка. — Не давай ему хныкать, а то фройляйн Эрни от нас сбежит.
— Никуда я не денусь, фрау Кернер. Так что если это из-за меня…
— Нет уж, нет уж. Вы наша квартирантка и имеете право на покой. Как, между прочим, и мы с Юставом, и Мартин.
Вилли согласно кивал. Но однажды он признался Эрни, что не стал бы дрессировать Джонни, даже если бы жил с ним вдвоём. Обоснование этой ненаучной педагогической позиции прозвучало шокирующе прямолинейно:
— Дети иногда умирают, Эрни. Я как-то раз представил себе, что мой тоже… Он ведь очень хрупкий. И тогда он скажет Богу: «Мне было нуж-но так немного, но даже этой малости я не получал». — Подумав, Вилли прибавил: — Да и вообще. Я ещё не видел ни одного человека, который бы вырос, но так и не отучился проситься к родителям на ручки.
Эрни усмехнулась. В вопросах воспитания она смыслила столько же, сколько любой бездетный взрослый, когда-то бывший ребёнком. Ну или чуть-чуть больше, чем любой. Кто-то почти не помнил себя в первые годы, а её воспоминания начинались рано — с ощущения спелёнутости. Хотя думать словами она ещё не могла, в ней каким-то образом сформировалась мысль о том, что это возмутительно — мешать живому существу свободно пользоваться его же собственными руками и ногами. Из благих побуждений совершая традиционный акт родительского насилия, мама ласково улыбалась. Сейчас, вспоминая склонённое над ней и размытое сиянием милое лицо (ещё такое молодое!), Эрни чуть не плакала. Но тогда улыбка лучшей матери на свете казалась младенцу свидетельством то ли непроходимой тупости, то ли беззастенчивого лицемерия. Ярость, разрывавшая спелёнутую Эрни, вызывала нечто вроде наркотической зависимости. Позже, когда её уже перестали пеленать, она нарочно вводила себя в то состояние, утыкаясь лицом в подушку и воображая, будто ей не дают дышать.