Парторг 3 (СИ)

— Хорошо. Тогда решаем так, — Маленков вернулся к столу и сел. — Товарищи Канц и Маркин едут к нотариусам и начинают оформление всех документов. Вы, товарищ Хабаров, остаетесь и излагаете свои соображения. Вопросы есть? Все понятно?
Молчание стало знаком согласия.
— Тогда, товарищи, вперед!
Канц и Маркин поднялись. Канц бросил на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно кивнул, мол, все нормально, иди. Маленков подождал, пока за моими товарищами закрылась дверь, и поднял на меня свои глаза. Взгляд был тяжелым, оценивающим.
  
— Слушаю вас, Георгий Васильевич.
Переход на имя-отчество был столь неожиданным, что я даже немного растерялся. Сталин сейчас ко всем без исключения обращается «товарищ такой-то». По имени-отчеству он обращался только к маршалу Шапошникову и, по слухам, обращается к командующему Авиацией дальнего действия СССР генералу Голованову. И это сейчас почти официальное деловое обращение в нашей стране, «товарищ такой-то».
Я быстро собрался и неожиданно даже для себя ответил Маленкову также по имени-отчеству.
— У меня, Георгий Максимилианович, следующие предложения.
Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Маленков ждал, не торопя.
— Естественно, мы, то есть Советский Союз, выставим какие-то условия при передаче технологии. И мне бы хотелось, чтобы в их числе было требование безвозмездных поставок из Америки семенного зерна и племенного поголовья крупного рогатого скота, свиней и кур для налаживания у нас в стране бройлерного птицеводства. У нашего треста есть подшефные хозяйства Сталинградской области, в том числе и возрождающаяся областная опытная сельхозстанция.
Маленков еще раз хмыкнул, покачал головой. Открыл лежащую перед ним толстую тетрадь и взял в руки карандаш. Он, по примеру вождя, тоже предпочитал чаще пользоваться именно карандашом, а не чернильной ручкой.
— А ведь интересная мысль, — задумчиво произнес он, начиная что-то записывать. — Отец молодого американца, поставившего ультиматум родителям, один из воротил сельскохозяйственного бизнеса. И ваше предложение можно будет даже оформить как частное пожертвование благодарных родителей. Интересно, очень интересно.
Маленков начал что-то писать, а я, быстро прикинув что к чему, решился добавить:
— Да и осуществить это тогда можно будет намного быстрее. Без всяких бюрократических проволочек через официальные каналы.
— Тоже верно, Георгий Васильевич, — Маленков положил карандаш и пристально, с каким-то непонятным прищуром посмотрел на меня. — Интересно вы мыслите, Георгий Васильевич. Мне это очень нравится. Что-то мне подсказывает, что вы хотите еще что-то мне предложить или попросить.
Я сомневался, стоит ли мне сегодня просить об изменении работы со спецконтингентом и, самое главное, о разрешении на обмен машин на продовольствие с Закавказьем. Или все-таки подождать до получения весомых результатов в восстановлении Сталинграда? Но Маленков в данную минуту расположил меня к себе, и я решился.
— У нас в Сталинграде главная проблема, это кадры, — начал я. — Мы сейчас выезжаем на голом энтузиазме. Но мне бы хотелось иметь возможность подкрепить его материально и, может быть, финансово.
Я сделал паузу и перевел дух. Маленков внимательно слушал, не перебивая.
«Будь что будет, — подумал я. — Вперед!»
— У нас заработал ремонтно-восстановительный завод разбитой немецкой техники. Мы уже полностью обеспечили себя автотранспортом и закрыли нынешние потребности в тяжелой строительной технике. Уже есть возможность образующиеся излишки передавать другим. В частности, передали восстановленные трактора подшефным хозяйствам, и у них теперь одна проблема, недостаток средств на горюче-смазочные материалы.
Маленков опять взял в руки карандаш и что-то быстро начал писать.
— Говорите, говорите, я вас слышу, — бросил он, на мгновение подняв голову.
— Но мне бы в этой связи хотелось попросить разрешения перераспределить частично выделенные на восстановления средства, и провести обмен избыточной техники на продовольствие в Закавказье, где…
Маленков прекратил писать и резко поднял голову. Взгляд стал жестким, изучающим.
— Чуянов уже высказывал это предложение, — сказал он медленно. — Надо полагать, что подлинным автором являетесь вы, Георгий Васильевич?
Последние слова он произнес с какой-то совершенно непонятной интонацией, и я опять немного растерялся. Не понял, хорошо это или плохо, что инициатива исходит от меня.
Маленков заметил мое замешательство и рассмеялся. Смех был короткий, но искренний.
— Те предложения Чуянова находятся у товарища Сталина, и я, попробую поинтересоваться его мнением. Что вы еще хотите сказать?
Я облегченно вздохнул про себя. Значит, не ругает. И продолжил:
— У нас, Георгий Максимилианович, уже большие запасы немецкого крепежа. Достаточно много, например, подшипников. Наши инженеры говорят, что они вполне годятся для использования на нашей технике и почти все превосходят по качеству наши новые. Мне бы хотелось оперативного решения этого вопроса. Думаю, что…
Мои думы Маленкову оказались неинтересны, и он опять прервал меня.
— Правильно поднимаете такой важный вопрос, по-государственному, — одобрительно кивнул он. — Сегодня же дам поручение ответственным за это дело товарищам. Что еще хотите сказать?
Я глубоко вздохнул. Самое сложное позади.
— К нам в Сталинград планируется направлять спецконтингент. Я бы хотел, чтобы наши органы направляли его как можно больше, и частично уже проверенный. В этой связи обязать их заканчивать проверки в кратчайшие сроки, например за три месяца с момента прибытия к нам. И чтобы все прошедшие проверку оставались в Сталинграде, на заводах и в других организациях, кроме, естественно, ценных специалистов, которых мы должны сразу же передавать в профильные наркоматы. Ну и желательно видеть побольше пленных, пусть…
Внезапно понявшаяся волна бешенства и злобы перехватила горло, и я замолчал. Перед глазами встали картины разрушенного Сталинграда, изуродованные тела, развалины домов.
— Вы, Георгий Васильевич, я вижу, готовы их и сейчас рвать на части, — очень тихо сказал Маленков, наклонив голову.
В его голосе не было осуждения. Только понимание.
— Готов, Георгий Максимилианович. Я за полтора года войны понагляделся на эту высшую расу во как, — я провел большим пальцем по горлу. — На моих глазах двадцать четвертого июня мой родной детдом исчез с лица Земли. До сих пор не пойму, как я остался жив. Всё еще частенько просыпаюсь в холодном поту, когда тот Минск снится.
— Я вас понимаю, всё, что от меня зависит я сделаю. У вас всё, товарищ Хабаров?
— Всё, товарищ Маленков, разрешите идти?
— Идите, желаю успехов.
Я встал и направился к двери. У самого выхода Маленков окликнул меня:
— Товарищ Хабаров!
Я обернулся.
— Ваши предложения дельные. Мы их обязательно проработаем. И насчет племенного скота, особенно понравилось. Правильно мыслите.
— Служу Советскому Союзу! — выпалил я и вышел из кабинета.
В коридоре меня уже ждал Прокофьев.
— Поедете к товарищам? — спросил он.
— Конечно поеду.
Мы спустились вниз, сели в ту же «эмку». По дороге я смотрел в окно и думал о том, что произошло. Неужели все это реально? Неужели я только что разговаривал с Маленковым? И он не просто выслушал мои просьбы, а, похоже, готов их поддержать?
«Надо будет все это обдумать, — сказал я себе. — Но позже. Сейчас главное, довести дело до конца».
Через двадцать минут мы были у нотариуса.
  
Глава 5
 
В нотариальной конторе на 4-ой Миусской улице всё было уже готово. Кабинет утопал в полумраке, несмотря на яркий весенний день за окном. Тяжелые портьеры из тёмно-бордового бархата приглушали свет, создавая атмосферу официальности и некоторой торжественности. Массивный письменный стол из тёмного дерева занимал центр комнаты, за ним восседал сам нотариус, пожилой человек с седыми усами и в пенсне. Рядом с ним, но сбоку стола, еще двое. Вдоль стен тянулись шкафы с папками дел, корешки которых были исписаны мелким каллиграфическим почерком. Пахло старой бумагой, чернилами и слабым запахом табака.