Парторг 3 (СИ)

— Дело, конечно, исключительно ваше личное, — легко согласился Воронин, не настаивая. — Но вы обязательно должны знать правду о своём происхождении. И что существует настоящая фотография ваших родителей в день свадьбы, и официальные документы о вашем точном реальном месте рождения. Если что-то понадобится или возникнут вопросы, всегда можете обращаться по этому поводу.
После этого серьёзного разговора комиссар тоже решил немного подремать, отдохнуть, удобно устроился на своём месте, закрыл глаза. И дальше практически до самой Москвы, до начала снижения, мы летели в полном молчании, каждый думая о своём. Я задумчиво смотрел в небольшой иллюминатор, невольно думал о своих настоящих родителях, которых толком не помнил, о той совсем другой жизни, которая теоретически могла бы быть, если бы не трагедия на заставе.
  
Самолёт уже больше часа монотонно летел в сплошной серой облачности, однообразной и скучной. Но когда наконец началось ощутимое снижение перед посадкой, машина неожиданно резко вынырнула из плотной пелены облаков. И я неожиданно увидел, что мы уже подлетаем к самой Москве, столице Советского Союза.
Это была совсем не та величественная столица нашей великой Родины, какую многократно приходилось видеть Сергею Михайловичу в его предыдущей, прошлой жизни в далёком будущем. Я без труда узнал характерные привычные очертания извилистой Москвы-реки, её плавные изгибы и крутые повороты, хорошо запомнившиеся по картам. Но искренне поразился тому, какая же Москва сейчас, в сорок третьем, удивительно маленькая, компактная, по сравнению с огромным мегаполисом будущего. Нет и в помине тех гигантских бесконечных массивов современной застройки, высоток, уходящих в небо, которые обязательно будут возведены потом, через десятилетия. Явные приметы идущей войны здесь, в столице, видны предельно чётко и отчётливо даже с высоты: многочисленные аэростаты воздушного заграждения неподвижно висят в весеннем небе серебристыми каплями на стальных тросах, готовые зенитные батареи заметны на боевых позициях, в полной боевой готовности к немедленному отражению налёта.
Уже при заходе на посадку, когда самолёт снизился ещё больше, я невольно обратил пристальное внимание на то, как поразительно мало людей и автомашин на широких улицах столицы, и как чётко различимы бдительные наблюдатели с тяжёлыми биноклями, неотрывно обозревающие небо, высматривающие врага. Кремль с его знаменитыми стенами и башнями мне отыскать не составило абсолютно никакого труда, его силуэт узнаваем и неповторим. Но как-то неприятно резануло по сердцу полное отсутствие на его величественных башнях таких привычных ярко горящих рубиновых звёзд. Их тщательно закрасили тёмной краской, надёжно замаскировали на всё время войны, чтобы не служить ориентиром вражеским лётчикам.
Приземлились мы благополучно на Центральный московский аэродром имени прославленного М. В. Фрунзе, который все по-простому называют просто Ходынкой по названию местности. Прокатившись с постепенным замедлением по идеально ровной, вылизанной до блеска, по крайней мере мне так показалось, широкой бетонной полосе, наш самолёт наконец остановился. Двигатели ещё некоторое время продолжали работать, их характерный рёв постепенно стихал, затухал. Не прошло и минуты, как к плотно закрытой двери уже пробежал проворный бортмеханик в комбинезоне, готовый открывать выход.
— Выходите первым, товарищ Хабаров, вас здесь уже ждут, — деловито сказал комиссар, глядя как ловко бортмеханик открывает тяжёлую дверь, впуская внутрь салона свежий весенний воздух.
Я молча встал с кресла и решительно пошёл к распахнутой двери, ведущей на московскую землю, на ходу машинально успев мельком посмотреть на свои наручные часы. Полёт от Сталинграда продлился ровно четыре часа и двенадцать минут. Москва встречала прохладным, но по-весеннему свежим майским утром, обещающим перемены.
  
Глава 4
 
Новенькая блестящая «эмка» подъехала к самому самолету. Водитель сидел за рулем, а двое одетых в одинаковые серые костюмы стояли с правой стороны машины. Когда я спустился на землю, они сделали три шага навстречу, и тот, что был впереди, представился:
— Здравствуйте. Прокофьев Анатолий Викторович, сотрудник аппарата товарища Маленкова, разрешите ваши документы, товарищ Хабаров.
— Здравствуйте, — ответил я. — Пожалуйста.
Я достал удостоверение личности, развернул его и поднял на уровень чуть ниже глаз встречающего товарища. Прокофьев внимательно посмотрел на документ, сверил фотографию с моим лицом и утвердительно кивнул.
— Партбилет, пожалуйста.
Я убрал удостоверение и молча проделал ту же процедуру с партбилетом. Прокофьев изучал документ дольше, словно проверяя каждую печать и запись.
— Спасибо, товарищ Хабаров. Садитесь, пожалуйста.
Второй встречающий молча стоял сзади. Я поймал его завистливый взгляд, брошенный на мои награды и уважительный на нашивки за ранения. Он открыл передо мною заднюю правую дверь автомобиля, и когда я сел, сам расположился на переднем пассажирском сиденье. Прокофьев в это время быстро обошел «эмку» сзади и занял место рядом со мной.
Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».
Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.
У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.
Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.
И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.
Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить:
— Вы раньше бывали в Москве?
Мне так и хотелось ему крикнуть: конечно, и не только бывал, а жил, перестраивал ее и строил новые районы! Но ничего этого не произошло, и я только сдавленно ответил:
— Нет.
После паузы добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— В сорок первом в Подмосковье воевал.
— Понятно, — кивнул Прокофьев и больше не задавал вопросов.
Площадь Белорусского вокзала, и дальше вниз, к Кремлю, улица Горького. Здесь больше незнакомого, чем известного мне. Памятника Горькому еще нет, бронзовый Пушкин стоит на своем первоначальном месте. Нет памятника Юрию Долгорукому. С трудом в желтом трехэтажном здании я узнаю будущую резиденцию московского мэра двадцать первого века. Сердце сжимается от этого двойного видения, когда знаешь, что будет, но видишь, что есть сейчас.
  
Мы выезжаем к гостинице «Москва», сердце у меня готово выскочить. Это не тот, по моему мнению, монстр, сооруженный в двадцать первом веке, а настоящая историческая гостиница, величественная и прекрасная. Та самая, с легендой о двух разных фасадах, потому что Сталин якобы утвердил два варианта проекта одновременно.
Машина поворачивает направо, и я понимаю, что мы едем в Кремль. У меня пересыхает во рту. Кремль! Сердце страны, место, где принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов.