Парторг 3 (СИ)
Меня как током ударило. Я вспомнил, кто такая эта Александра Максимовна. Её фамилия Черкасова. Она воспитательница детского сада и организовала женскую бригаду, которая начала помогать строителям восстанавливать город. С этой инициативы, поддержанной властями, родилось знаменитое черкасовское движение, которое быстро охватило всю страну. В Сталинграде черкасовцы выполнили просто колоссальный объём работы, фактически отстроили половину жилого фонда.
Но память Сергея Михайловича подсказывала, что это всё произошло позже, в середине июня, после официального признания и поддержки властей. «Вот тебе ещё железный ответ на вопрос, удалось ли тебе уже изменить ход истории? — подумал я. — Пока в мелочи, но уже удалось. Движение началось раньше почти на месяц».
Александра Максимовна и все её женщины были одеты в юбки, сшитые из плащ-палаток, серо-зелёные, грубые. Волосы забраны косынками из парашютного шёлка, белого или цветного. Некоторые в кирзовых сапогах, но большинство в какой-то самодельной обуви из брезента и даже из мешковины с подмётками из резины и автомобильных покрышек. В нескольких метрах на расстеленных ветхих одеялах сидит десяток совсем маленьких детей, за которыми присматривают двое ребят постарше, лет по десять-двенадцать.
— Александра Максимовна, вы до которого часа сегодня планируете работать? — спросил я, стараясь говорить ровно. Возникший ком в горле мешал говорить, и я не без труда его проглотил.
— Сегодня до десяти, — ответила она просто, без всякого пафоса. — Мы обычно работаем с пяти до двенадцати перед нашей основной работой в детсаду, но бывает не получается выйти утром, и мы, как сегодня, ближе к вечеру выходим. Когда как, по обстоятельствам.
— Заканчивайте сегодня в восемь, — сказал я твёрдо. — Я пришлю машину. И с вами сегодня побеседуют товарищи из обкома или горкома партии. Это важный разговор.
Я уже решил, что черкасовское движение появится раньше положенного срока. Сегодня мне надо будет организовать её встречу с Чуяновым или Андреевым, а лучше с обоими сразу.
Когда мы уже отошли, вроде бы на приличное расстояние, я неожиданно услышал слова одного из наших рабочих.
— Дура ты, Клавка, набитая, и язык у тебя без костей. Товарищ Хабаров с тростью ходит потому, что у него ноги нет, протез у него. Он у Родимцева воевал и был ранен где-то здесь недалеко, в этих самых развалинах. А ты, трость у него, видите ли, — зло и с издёвкой закончил говорить мой неожиданный защитник.
Эти слова услышали и Андрей с Кошевым. Старший лейтенант даже дёрнулся и хотел остановиться и развернуться, но я тихо скомандовал, не оборачиваясь.
— Отставить, товарищ старший лейтенант. Идём дальше.
Чуянов и Виктор Семёнович были на месте, оба в своих кабинетах. Я сначала зашёл к своему непосредственному начальству. Вид у меня был, наверное, не такой, как обычно, взволнованный и напряжённый. Виктор Семёнович сразу же озабоченно спросил, встав из-за стола.
— Георгий Васильевич, у тебя что-то случилось? Ты бледный какой-то.
— Случилось, Виктор Семёнович. Случилось такое, что я готов был волком выть, — я налил себе почти полный стакан воды из графина и, не спрашивая разрешения, сел за стол, тяжело опустившись на стул. — Мы возвращались от Гольдмана, и возле дома Павлова увидели группу женщин, помогающих разбирать завалы. Там, как вы знаете, они ещё такие, что к самому дому толком не подойти, горы кирпича и бетона. Оказывается, это бригада женщин-добровольцев, почти каждый день отрабатывают часов по семь, помогая нашим строителям.
У меня перед глазами снова встали эти женщины, их худые лица, их самодельная одежда, их руки в ссадинах и мозолях. Невольно кулаки сжались так, что раздался хруст суставов.
Я наклонил голову и обхватил её руками. Дальше говорить я не мог, ещё мгновение и бы разрыдался, как мальчишка. Кое-как справившись с захлестнувшими меня эмоциями, глубоко вдохнув несколько раз, я продолжил уже более ровным голосом.
— Вы бы видели их, Виктор Семёнович. Юбки из плащ-палаток, кое-кто в кирзе, а большинство в чём-то самодельном, чуть ли не в лаптях. Рядом сидят малолетние дети, совсем крохи. Все эти женщины работницы какого-то детского сада, и они уже восстановили какой-то детский дом своими силами, без всякой помощи. Я считаю, нам, горкому, а желательно обкому партии, надо обязательно поддержать такое начинание. Встретиться с Александрой Максимовной Черкасовой, бригадиром этих самоотверженных женщин, и предложить им обратиться через «Сталинградскую правду» с призывом к сталинградцам присоединиться к их добровольческой бригаде и дать городу вторую жизнь. Это может стать настоящим народным движением.
Виктор Семёнович даже немного растерялся. Но, похоже, больше не от услышанного, а от такого моего нестандартного поведения, от моей взволнованности. Он встал из-за стола, нервно прошёлся по кабинету, потирая подбородок, тут же вернулся и не сел, а как-то плюхнулся на стул, глядя на меня внимательно.
— Да, это действительно важно, — заговорил он, явно собираясь с мыслями. — Но надо бы эту Черкасову пригласить к нам, сюда, познакомиться, поговорить.
Он начал говорить не уверенно и даже как-то непривычно растерянно, что было на него совсем не похоже.
Я уже успокоился и взял себя в руки, дыхание выровнялось. Поэтому резко и жёстко продолжил, глядя Виктору Семёновичу прямо в глаза.
— Они сегодня закончат работу в восемь вечера. Я сказал Черкасовой, что пришлю машину за ней.
— Молодец, правильно, — растерянность Виктора Семёновича как рукой сняло, он выпрямился и заговорил уже привычным твёрдым голосом. — Только поступим мы по-другому, ещё лучше. Бери автобус прямо сейчас и езжай за ними. Привози их всех, а не только одного бригадира. Пусть все увидят, что руководство города их ценит. А я пойду к Алексею Семёновичу. Такой почин обязательно надо поддержать на самом высоком уровне, это очень важно для города.
Через полтора часа девятнадцать женщин во главе с Черкасовой приехали в партийный дом. Когда я, как снег на голову, неожиданно для них вернулся на автобусе, и сказал, что их всех ждут в обкоме партии, то была сцена прямо из русской классики.
Женщины стояли как громом поражённые, не понимая, что происходит. Но первой пришла в себя бойкая на язык Клавдия. Она шагнула вперёд и заявила мне прямо и резко, показывая на себя и других.
— Нет, Георгий Васильевич, так не пойдёт никак. Нам надо сначала по домам, пёрышки немного почистить и хоть немного приодеться. Вид-то у нас, — она показала на свою юбку из плащ-палатки и рваную телогрейку, одетую, скорее всего, на голое тело, — какой? Неприличный совсем. В обком партии в таком виде?
— Нет, Клавдия, — возразил я твёрдо, не оставляя места для споров. — Вы все поедете так, как есть, прямо сейчас. Стыдиться вам абсолютно нечего. Это нам, мужикам, должно быть стыдно, что вы до такого дошли. Пока вы будете заняты разговором с руководством, детей покормят в нашей столовой, я уже распорядился. — Я повысил голос, чтобы все слышали. — И не спорить со мной. Это приказ.
Пока женщины рассаживались в автобус, переговариваясь между собой взволнованно и испуганно, я подошёл к Андрею, который стоял у машины.
— Гони в партийный дом, быстро, — сказал я ему коротко. — Объясни ситуацию нашим в столовой. Детей двенадцать человек, их надо будет обязательно накормить и напоить, пока матери будут заняты с руководством. Хлеба побольше, и чего-нибудь сладкого, если есть.
Кошевой, естественно, остался при моей персоне и сел рядом в автобусе. По дороге я расспросил женщин о мужьях, о семьях и о том, кто где был во время боёв, чем занимались в страшные месяцы битвы. Все они фронтовички в полном смысле слова. К сожалению, пятеро уже вдовы, мужья погибли на фронте или здесь, в городе. А у двоих главы семей пропали без вести, и неизвестно, живы ли они.
Во время битвы женщины сначала рыли окопы и противотанковые рвы, а потом кто где помогал армии сражаться. В тылу никто не был, все остались в горящем городе.