Жилец

В норму Георгий Андреевич не уложился – страниц за сорок до нее в глазах зарябило, в них будто песком брызнули. Поскольку читал он, лежа на диване, так и заснул, не раздеваясь, убаюканный перинной мягкостью.
Разбудили, как в лагере, в шесть утра.
В половине седьмого явилась девица – официантка? горничная? – в белом крахмальном передничке, молча внесла поднос: черный кофе, две булочки-бриоши, глазунья из двух яиц, кубик масла. И это тюрьма?
Да, тюрьма. Те же охранники, и тот же окрик: «Сюда не положено!»
После кофе чтение пошло легче, и часы глотались вместе с текстом стремительно и незаметно.
* * *
Штейн явился на третье утро.
Интересная у него манера – вести разговор, будто последняя фраза отзвучала только что.
– Вы, Георгий Андреевич, как я понимаю, приняли наши условия.
– Никаких условий я не принимал, тем более что ничего толком о них не знаю. Вы оставили меня в полном бездействии, наедине вот с этой папкой. А как человек грамотный и по чтению стосковавшийся, я и стал ее читать. Но это вовсе ничего не означает. – Фелицианов счел уместным держаться с непосредственной, простодушной наглостью. Терять ему все равно нечего – комфортное перемещение через полстраны из барака в особняк Георгий Андреевич отнюдь не считал приобретением, он ждал подвоха.
– От вас пока больше ничего и не требуется. А в дальнейшее сами втянетесь. – Тут Штейн позволил себе подхихикнуть. – И надеюсь, что после физических упражнений на свежем воздухе вы с особым старанием начнете трудиться на том поприще, к которому призваны, так сказать, от природы. И получили соответствующее образование.
– Покупаете вдохновение?
– Я не хуже вас знаю, что не продается вдохновение. – Фелициановская реплика привела Штейна в раздражение. – Нет, от вас и ваших товарищей потребуется только рукопись правдивого, реалистического романа. И вы ее создадите. Чем чреват саботаж, я полагаю, вы поняли.
– Так вы хотите, чтобы я написал правду о том, как наши органы превращают свидетеля в обвиняемого, как простого, мирного обывателя путем логических подмен и шантажа заставляют признать за собой самые нелепые преступления? Как в лагере на политических натравливают уголовную шпану, как доводят до полной дистрофии полуголодом и непосильными каторжными работами? Как издевается над заключенными вохра, бесчисленные надзиратели, кумовья? Последние полгода вдохновили меня лишь на такую тему.
– Не забывайтесь, Георгий Андреевич. Ваш срок только начался, четыре с лишним года впереди. И кстати, товарищ Шелуханов характеризует вас не лучшим образом и ходатайствует перед нами о возбуждении в отношении вас нового уголовного дела, поскольку на путь исправления гражданин Фелицианов не встал, общался с враждебными контрреволюционными элементами, в общественной жизни лагпункта не участвовал. И это в наших силах – удовлетворить ходатайство товарища Шелуханова или, наоборот, за честный, добросовестный труд на благо родины сократить ваше пребывание в заключении. Советское уголовно-процессуальное право допускает и такое. Нет, тему мы вам зададим сами.
– И что же это за тема?
– Да вот же – в той рукописи, что вы прочли. Терское казачество в революции.
– Не знаю, терский ли то был или донской, но в 1905 году из собственного окна видел, как лихой казак на коне загнал в наш двор курсистку и хлестал ее нагайкой.
– Казаки разные были. За красных целая дивизия воевала. И хорошо воевала, доложу вам. Да и товарищ Буденный из казаков, донских, правда, а не терских.
– Едва ли я могу быть полезен. Казаков после того случая невзлюбил на всю жизнь, да и в гражданскую нагляделся – у белых, замечу вам. И, честно говоря, никогда ими не интересовался. И это сочинение, – указал на папку, – не прибавило ни симпатий, ни интереса.
– Придется поинтересоваться. А материала у вас будет достаточно. – Штейн широким жестом обвел книжные стеллажи. – И это еще не все. В вашем распоряжении каталог Румянцев… простите, Ленинской библиотеки – можете заказывать все, что вам заблагорассудится. И копии архивных документов. Но самое главное – первичный материал.
 
История первичного материала, вкратце рассказанная Штейном, была такова. На румынской границе летом прошлого года в перестрелке был убит белогвардейский офицер, некто войсковой старшина Горюнов Алексей Пантелеймонович, пытавшийся тайно проникнуть в советскую Россию. Единственное, что удалось при нем обнаружить, – мешок с бумагами. Это были рукописи – дневники времен эмиграции с некоторыми отступлениями в область воспоминаний и какой-то нескончаемый роман. Бдительные местные чекисты сочли, что в рукописи зашифрованы какие-то ценные сведения. Долго ломали головы в Одессе, потом в Киеве, откуда мешок с рукописями попал в Москву, где наконец догадались, что никакого шифра тут нет, а есть просто незаконченный роман и дневник растерявшегося от великих потрясений человека. Рукопись дали на экспертизу известному писателю, тоже казаку, Спиридону Шестикрылову – его роман «Огненная лава» прогремел не так давно на всю страну и уже попал в школьные учебники. Спиридон, получивший в награду за шедевр советской классики редакторство в большом журнале, пришел в восторг от прочитанного и изъявил готовность немедленно печатать неведомый роман у себя. Да кто ж позволит в советском журнале печатать белогвардейца? Ленина с его широтой в этом смысле в живых уже не было, Троцкий свою былую силу потерял, к Сталину с подобной идеей и подойти страшно. К тому же роман этот был не закончен, он даже названия не имел, а расхлябанность композиции, отступления от вкуса, а то и элементарной грамотности отмечал и сам восторженный рецензент. Но Шестикрылов азартом своим заразил Менжинского, и Вячеслав Рудольфович, в молодости баловавшийся литературными упражнениями, нашел соломоново решение: роман дописать силами ОГПУ, автора назначить из вольных литераторов. Сам Шестикрылов от такой чести отказался. Он, видите ли, казак кубанский, а Горюнов – из терских; к тому же, утверждал гордый классик, его стиль давно, еще до революции, сложился, устоялся и признан народом. Как бы не обнаружили подмены! Нет, здесь нужен писатель молодой, малоизвестный…
Затея в своем окончательном виде чрезвычайно понравилась Сталину. Да, это очень полезно – показать всему миру, что логика революционной борьбы даже враждебное нам казачество – верных слуг царского режима – убеждает в своей неизбежной победе. Потому что советская власть – подлинно народная власть. И если это будет показано художественными средствами, убедительно и ярко, я буду только приветствовать. Такой роман еще послужит расцвету советской литературы. Хватит нам кормиться хилыми сочинениями хлипких попутчиков. Пусть свое веское слово скажет писатель из простого народа. У Сталина уже вырабатывались манеры восточного мудреца, отвешивающего согражданам краткие афоризмы-формулировки. И даже хорошо, что казак, добавил он, чуть подумав. Яша, конечно, погорячился с ними в восемнадцатом, пора поправить его ошибку. Да ведь после Яши еще друг Серго наворотил, – пришлось-таки Менжинскому тронуть неприятную тему, – терское казачество истреблялось целыми станицами. Что от него осталось? И Серго поправим, невозмутимо ответствовал Коба. Серго мне друг, но покой среди горцев дороже. Пора восстанавливать русское население на Кавказе. Но пусть органы ОГПУ, заметил в конце беседы осторожный генсек, обеспечат полную секретность предстоящего предприятия.
В ОГПУ была создана спецгруппа «Хладный Терек» (вкус тот еще, отметил про себя Георгий Андреевич) – по наспех придуманному Шестикрыловым названию для горюновского романа. Возглавлять группу поручили Арону Моисеевичу Штейну, который с первых же месяцев после создания ВЧК занимался работой в литературно-художественной среде. О том, как Дзержинский чуть не похоронил сию блистательную идею, Штейн, разумеется, не распространялся.
Пока Фелицианов – первый из будущих создателей «Хладного Терека», скоро прибудут и остальные.