Жуков. Зимняя война (СИ)

Шагал неуверенно, постоянно оглядываясь. Толстый, неуклюжий. Вряд ли это лейтенант ВВ НКВД. Не прошел он и десяти шагов, как из-за сосны вышел Трофимов, преградив путь. Коренастая фигура ординарца выглядела несокрушимой.
Толстяк остолбенел. Попытался было сдать назад, но тут я, не спеша, скользнул по краю оврага и спустился к ним. Оглянувшись и увидев меня, толстяк словно окаменел. Из горла его вырвался бессвязный вопль.
  
— Техник-интендант 2-го ранга Воронов? — спросил я тихо, но так, чтобы каждое слово пробрало до печенок.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— С кем вы только что разговаривали?
Воронов затрясся. Слезы выступили на глазах.
— Товарищ комкор… я… я не хотел… они меня завербовали… и те, и другие…
И захлебываясь словами, он выложил всю историю своего падения. Фигурировали карточные долги, продажа казенного имущества, какая-то Маня, художник Вяйнямёйнен, баня на Кронверкском, финские марки, золото…
Я слушал, не перебивая. Картина вырисовывалась довольно малопристойная. Мелкая сошка, втянутая в игру разведок и теперь мечущаяся между молотом и наковальней. Он был не столько врагом, сколько трусливым подонком.
— Заткнись и слушай, — оборвал я поток его слов. — Твое положение понятно. Сейчас у тебя есть один шанс выжить и не оказаться расстрелянным в качестве шпиона. Ты будешь делать то, что я прикажу. И ровно так, как я прикажу. Как понял?
Сработали рефлексы военного человека. Воронов, как мог, вытянулся по стойке смирно. Приложил дрожащую ладонь к шапке.
— Есть делать то, что вы прикажете, товарищ комкор!
— Через два час ты должен принести сюда карту. Как ты собираешься ее добыть?
— Я… я не знаю, товарищ комкор…
— Допустим, — сказал я. — Трофимов, проводи гражданина в сарай. Глаз с него не спускай.
Мне этот предатель был не нужен. Пусть им занимаются особисты. А вот выяснить, что за фрукт этот лейтенант ВВ НКВД Егоров, кто именно за ним стоит и какую цель на самом деле преследует слежка за мной — не мешало бы.
Я вернулся в расположение штаба и через полтора часа вернулся в бывший склад для шпал. На мне был полушубок и шапка, без знаков различий. В руке я держал рулон бумаги. Разумеется, это была не новая карта вражеских укреплений, а просто имитация.
Она нужна была мне, чтобы не насторожить Егорова, или кто он там на самом деле — в первую минуту. Предупредив вполголоса ординарца о своем присутствии, я на мгновение включил фонарик. Воронов стоял в углу и все еще трясся.
— Ни звука! — сказал я.
И вовремя. Снаружи послушался хруст снега под ногами. Ждать долго не пришлось. Вскоре в проеме ворот показалась темная фигура. Я вынул ТТ из кармана. Пришедший засопел и как-то странно, почти по-детски окликнул:
— Товарищ техник-интендант 2-го ранга! Вы здесь?
Смольный, Ленинград
В качестве рабочего помещения, главе правительства был выделен кабинет в бывшем Смольном институте благородных девиц. Высокие потолки, лепнина, огромное окно, за которым кружил снег, навевающий отнюдь не рабочие мысли.
Со всем этим контрастировал стол, заваленный папками, картами и листами с машинописным текстом. За стеной, в приемной почти непрерывно звонили телефоны и трещал телеграфный аппарат.
Отто Вильгельмович Куусинен, откинувшись на спинку стула, смотрел в окно, но видел не огни Ленинграда, а заснеженные улицы Териок, где Народное правительство Финляндской Демократической Республики должно было вскоре начать работу.
На бумаге. Пока что его государство состояло из него самого, дюжины старых товарищей-коммунистов, пары комнат здесь, в Смольном, и средств связи, принимающих сводки с фронта. В дверь постучали. Вошел секретарь, молодой парень в скромном костюме.
— Товарищ Куусинен, из Москвы прислали новые списки. На утверждение.
Он взял папку. Открыл… Фамилии, краткие биографии. Учителя, инженеры, врачи, несколько крестьян. Финны или карелы. И все с безупречной советской биографией. Не замечены в троцкизме, не были за границей, родственники не репрессированы.
Ни одного имени из тех, с кем он боролся в подполье двадцатых, с кем сидел в тюрьмах. Те были слишком независимы, слишком помнили старые споры. В лучшем случае, их место было не в правительстве, а на вторых ролях.
Отто Вильгельмович взял карандаш и начал ставить галочки. Нарком просвещения — учитель из Петрозаводска. Нарком здравоохранения — врач-эпидемиолог, хорошая рекомендация. Нарком земледелия…
Он остановился. Нужен был человек, который знал не колхозное дело, а финские хутора, их специфику. Такого в списках не было. Был агроном из Ленинградской области. Для начала годится.
Это была странная работа — собирать правительственный кабинет для страны, которую еще предстояло завоевать. Сама возможность создать такое государство, целиком зависела от успехов Красной Армии и воли товарища Сталина.
Придется пока составлять проекты будущих декретов о земле, которую он, старый финский коммунист Куусинен пока не контролировал, о правах крестьян и рабочих, которые все еще жили под капиталистическим игом.
Во второй папке как раз и были проекты этих первых декретов. «О ликвидации крупного землевладения в Финляндии». «О национализации банков и крупной промышленности». Сухой, канцелярский язык классовой борьбы.
Отто Вильгельмович поправил в тексте несколько формулировок, сделав их чуть менее категоричными. Нужно было дать надежду не только пролетариату, но и тем мелким собственникам, которые дрожали за свою землю и лавку.
Им надо было показать, что новое правительство призвано не отнять нажитое, а — защитить их интересы, которые попраны сейчас капиталистами и помещиками. Конечно, придется нелегко. Маннергейм, как раз на мелких лавочников и опирался.
Куусинен подошел к карте, висевшей на стене. Красная стрела 7-й армии вонзалась в Карельский перешеек. Хорошие новости. Быстрое продвижение было единственным шансом создать социалистическую Финляндию.
Если армия застрянет в снегах, его правительство так и останется политической фикцией, обузой для Москвы. Секретарь снова вошел, на этот раз с телеграммой. Вручил ее так, словно это был приказ о помиловании.
— Товарищ Куусинен, из штаба фронта. Прорыв на участке Сумма-Хотинен. Наши войска продвигаются дальше.
Куусинен кивнул, но радость на его лице была сдержанной. Каждый километр, отвоеванный у «белофиннов», был кирпичом в фундаменте нового государства, но там сейчас проливалась кровь, происходили разрушения, порождая ненависть.
Ненависть людей, живущих на той земле, которую он собирался возглавить. И Отто Вильгельмович отлично это понимал. А ведь когда-то он мечтал о Мировой революции, вслед за Ильичом полагая, то для коммуниста только она является Родиной.
— Подготовьте проект обращения к финскому народу, — сказал он секретарю. — О победах Красной Армии-освободительницы. И о готовности нашего правительства обеспечить мир и строительство новой жизни. Постарайтесь, чтобы формулировки звучали как можно мягче.
Секретарь удалился. Куусинен опять остался один в большом, почти пустом кабинете. Снова и снова его мысли возвращались к тем задачам, которые предстояло решить будущему правительству новой Финляндии.
Ему тоже приходилось сражаться, но пером и телеграфной лентой. И его фронт проходил здесь, между необходимостью выполнить поставленные перед ним вождем задачи и сохранить хотя бы частичную независимость будущей Финляндии.
Отто Вильгельмович поставил подпись под списком будущих наркомов. Еще один шаг в построении молодого советского Финского государства. Остальное зависело от товарища Жукова и тысяч красноармейцев, сражающихся сейчас в финских снегах.
  
Расположение штаба 50-го стрелкового корпуса
— Ты кто? — спросил я, шагнув к неизвестному.
Пистолет пришлось спрятать в карман. Я уже понял, что это не Егоров.