Порочный принц (ЛП)

В темных глазах моего отца вспыхивают искры гнева.
— Не говори плохо о мертвых.
Пауза.
— Я очень любил твою маму.
Когда отец сердится, из комнаты со свистом испаряется весь воздух. Я пытаюсь вдохнуть пустыми легкими, и комната начинает вращаться. Я почти чувствую вину за то, что подняла тему мамы и ребенка, на рождение которого уговорил ее мой отец. Но потом я вспоминаю о том, что несмотря на мои протесты и свои обещания дать мне больше времени, он выдает меня замуж за того, кто предложил самую высокую цену, и едва забрезжившее чувство вины мгновенно исчезает.
  
Сердце начинает биться быстрее. Одежда вдруг становится слишком тесной, со всех сторон давят стены комнаты. Зрение сужается. Ладони делаются влажными от пота. И, несмотря на все это, я остро осознаю, что Джош, скорее всего, подслушивает снаружи.
— Дыши, — рявкает отец.
Когда у меня случаются панические атаки, папа называет меня капризной и избалованной. Я стараюсь делать все возможное, чтобы в его присутствии этого не происходило. И вообще в присутствии кого бы то ни было.
— Я этого не хочу, — выдыхаю я.
— Ну, мы не всегда получаем то, что хотим, — категорично отвечает он, обходит свой стол, а затем прислоняется к краю и, скрестив руки на груди, смотрит на то, как я учащенно глотаю воздух.
Двери кабинета с шипением открываются. Я испуганно вздрагиваю, потирая лицо. Как будто это не могло стать еще более унизительным, Джош вернулся в офис, чтобы... что? Поднять бесцеремонно брошенное мною кольцо и надеть его мне на палец?
— Что я пропустил? — нарушает напряженную тишину беззаботный мужской голос.
Выпрямившись, я постепенно успокаиваюсь, и паника меня покидает.
— Дядя Энцо, — говорю я.
Я вижу, как младший брат моего отца замечает на полу коробку от Cartier, хмурится и, наклонившись, поднимает ее. Он подбрасывает коробочку в воздух, как бейсбольный мяч, ловит и затем бросает в меня. Я протягиваю руки, чтобы поймать её, но она тут же попадает мне прямо в лицо.
— От этого может остаться синяк, — огрызаюсь я, швырнув коробочку на стол.
Улыбнувшись, Энцо разводит руками.
— Сегодня День рождения моей любимой племянницы, — говорит он, протягивая мне ладонь. Я качаю головой, отказываясь отвечать ему тем же.
— Что не так? — спрашивает Энцо, переключив внимание на коробочку от Cartier. — Этот мелкий негодяй купил тебе слишком маленькое кольцо?
Он открывает коробочку и, поморгав, присвистывает.
— Иисус, Мария и Иосиф. Не показывай это своей тете Элизе. Когда она увидит этот камень, ее стошнит от зависти.
Я скрещиваю руки на груди, стервозно улыбаясь.
— Пусть забирает его себе.
Энцо вздыхает.
— Тебе лучше ввести меня в курс дела, Оги.
Энцо — единственный, кому мой отец позволяет называть его Оги. Все остальные зовут его полным именем Огастас.
— Да, Оги, — добавляю я, и мой голос напоминает жидкую кислоту. — Тебе лучше ввести Энцо в курс дела.
Папа сердито смотрит на меня, обращаясь к своему младшему брату.
— Эйвери злится, что я решил поднять тему помолвки.
— А-а, — кивает Энцо. — Это.
— Просто скажи, почему, — настаиваю я. — Почему это должен быть он?
Я указываю большим пальцем на дверь и на незнакомца, чье обручальное кольцо я надену примерно через шесть часов.
— Скажи, почему это не может быть тот мужчина, в которого я действительно влюблена?
— Милая...
— Не надо со мной сюсюкать, — перебиваю я. — Я делала все, что ты говорил. Я даже не смотрела на парня, если он не соответствовал установленным тобой критериям. У семьи Уилла есть деньги, их уважают, они здоровы...
— Отец Уилла — чертов голливудский киногерой! — вскрикивает папа, для пущего эффекта ударив кулаком по столу. — Ты не выйдешь замуж за его сына и не выставишь на посмешище фамилию Капулетти. Может, мы и в Калифорнии, моя дорогая доченька, но это не гребаное реалити-шоу.
Я просто таращусь на него.
Отец уже встал и меряет шагами вытертый ковер у себя за столом.
— Он прав, — говорит мой дядя. — Хьюитты — это в высшей степени рискованно.
— Ты заставил меня поверить, что у Уилла есть перспективы, — возражаю я. — Ты не собирался даже рассматривать его, как возможный вариант, так ведь?
Их лица говорят сами за себя.
— Уилл не знаменитость. Он не дает интервью. Он даже не живет в Голливуде! Помните? Он ушел от своей семьи и освободился от родительской опеки для того, чтобы быть ближе ко мне.
Молчание.
— Ты мне солгал, гребаный ублюдок.
Папа качает головой, так сильно сжав свой стакан, что надеюсь, он разобьется вдребезги.
— Чего ты хочешь, Эйвери? — рявкает он. — Технологическую схему? Список плюсов и минусов? Гребаную диаграмму Венна?
— Это бы очень не помешало, — отвечаю я. — В смысле, если ты сможешь уделить пять минут, чтобы объяснить свой выбор того, как будет разворачиваться моя жизнь, я вся внимание. И перестань, блядь, на меня ругаться.
— Пять минут, — бормочет он. — Мы объясняли тебе это почти десять лет, Эйвери. Господи Иисусе, сегодня день твоей инаугурации.
— У меня не будет от него детей, — протестую я. — У меня вообще не будет детей.
— Нет проблем, — говорит отец.
— Нет проблем? — эхом отзываюсь я.
Я смотрю на своего дядю, который избегает моего взгляда.
— Что вы сделали, извлекли мои яйцеклетки? — наполовину шутя, говорю я.
Они оба молчат.
— Срань господня.
У меня сводит живот. Я чувствую себя так, словно меня ударило током. Я в полном шоке. И судорожно вспоминаю, когда это могло произойти.
— После удаления аппендицита, — выдыхаю я. — После смерти Аделины.
— С другой стороны, у тебя по-прежнему отличный аппендикс, — вставляет Энцо. — Мы просто подумали, что лучше сохранить единственный шанс на продолжение рода на случай, если...
— На случай, если я тоже утоплюсь?
Я вспоминаю свою сестру, плавающую лицом вниз в нашем бассейне, ее волосы разметались по воде, создав вокруг нее темный ореол. Когда я наткнулась на ее труп, она была мертва уже несколько часов.
— Если хочешь, можем прибегнуть к суррогатному материнству, — говорит Энцо, проигнорировав упоминание о моей умершей сестре — той, которая должна была взять это все на себя. — Эмбрионы уже заморожены и готовы к использованию. Все мы знаем, как важна для тебя карьера.
Мой отец бросает на него многозначительный взгляд. Я чувствую, как на глаза наворачиваются жгучие слезы, и прикладываю руку к животу. Они не просто забрали у меня яйцеклетки. Они создали из них эмбрионы?
— Это еще что за херня?! — допытываюсь я.
— Ты должен был ей сказать, — коротко говорит Энцо.
В ответ мой отец разводит руками.
— Где? — спрашиваю я. У меня кружится голова. — Когда? И кто отец?
Энцо смотрит на меня как на идиотку, но потом я замечаю, как в его глазах что-то вспыхивает. Чувство вины.
— Ты что, вообще ничего не слушала?
Он поворачивается к моему отцу, нахмурив брови.
— Я же просил тебя ей сказать, — бормочет он, и его голос слегка дрожит от сожаления. Такое ощущение, что это его предали.
Энцо снова переводит взгляд на меня.
— Сперма Джошуа Грейсона. Твои яйцеклетки. Тринадцать эмбрионов, которые будут богаче греха, став твоими детьми.
У меня так сильно перехватывает дыхание, что чуть ли не выворачивает.
— Тринадцать?
Энцо выглядит растерянным.
— Разумеется, тебе не обязательно использовать их все.
— Или вообще сколько-то из них, — огрызаюсь я.
— Вы оба, заткнитесь, — говорит мой отец. — Эйвери, мы поговорим об этом, когда придет время. Ты еще даже не помолвлена.
  
— Папочка, — перебиваю я.
— Ты уже не в том возрасте, чтобы употреблять это слово, — говорит он, и все следы отцовской заботы исчезают, сменившись раздражением.
Я свирепею.
— Да пошел ты, — резко бросаю я. — К чему весь этот гемор с яйцеклетками, а? Черт возьми, ты мог избавить себя от лишних хлопот и вручить меня Джошуа прямо на похоронах Аделины. Пусть бы он трахнул твою шестнадцатилетнюю дочь на заднем дворе церкви и обрюхатил ее, пока ты хоронишь ее сестру? Или, может, тебе стоило просто запереть меня в комнате и дать ему оплодотворять меня, как гребаное животное. В смысле, ну, реально, какая, нахер, разница, Оги?