Порочный принц (ЛП)
Лили Сен-Жермен
Порочный принц
«У бурных чувств неистовый конец»
ПРОЛОГ
ЭЙВЕРИ
Восемь часов спустя
В моей семье две религии.
Католицизм.
И непоколебимая верность роду Капулетти.
Непосвященным католицизм может показаться более понятным.
Будь хорошим католиком. Молись. Ходи на мессу. Кайся в своих грехах.
Но когда ты дочь самого влиятельного человека в Калифорнии и в твоем сердце течет кровь рода Капулетти, верность нашей фамилии равноценно величию Бога.
У Капулетти нет Библии, но у нас есть писанные правила. И в отличие от Библии, наши правила начертаны кровью.
Будь достойным Капулетти. Соблюдай данные семье клятвы. Ходи на семейные встречи. Следи за тем, чтобы по отношению к своей собственной плоти и крови у тебя не оказалось грехов, в которых следует покаяться. Последнее правило самое важное.
Никогда не греши против своей семьи, потому что в нашей религии нет прощения. Есть только верность и смерть.
Но иногда смерть настигает нас даже если мы верны. И нас не могут спасти ни деньги отца, ни распиханные по всему Сан-Франциско и за его пределами телохранители и шпионы.
Потому что ненависть сильнее любой религии.
Я напрягаюсь в темноте, прислушиваясь к приближающимся шагам моего похитителя и гадаю, насколько сильно он меня ненавидит.
Сколько моей крови прольется, прежде чем все это закончится.
За какие грехи Капулетти он намерен меня наказать.
Потому что сначала я не испугалась, ясно? Нет, когда я очнулась здесь, связанная и с кляпом во рту, то почувствовала скуку. Раздражение. Я, как томящийся в очереди клиент банка, ждала, когда отец заплатит выкуп, который потребует мой похититель. Даже будучи молодой жительницей города, охваченного ужасом от того, что в нем орудует серийный убийца, потрошащий маргинального вида девушек, я не испытывала страха. Самонадеянно? Однозначно. Но беспокоиться, что я каким-то образом могу оказаться втянутой в кровавую бойню?
Черт возьми, нет.
Я же Капулетти. А с Капулетти не шутят.
Выкуп. Выкуп. Выкуп.
Я представляю, как мой похититель позвонит. Возможно, сфотографирует меня. Возможно, мы свяжемся по скайпу с моим отцом, ведь, в конце концов, на дворе 2018 год. Я представляю, как он забирает из одного из многочисленных, разбросанных по всему городу сейфов хрустящие банкноты, эти стопки зеленых бумажек, которые обеспечат мое освобождение.
Даже постепенно приходя в себя, где бы я там ни оказалась, я думала о том, как эта заминка повлияет на мой график, насколько же оборзевший мой похититель, и как в наказание отец приставит к этому ублюдку чертов паяльник и медленно, мучительно спалит ему шкуру.
И тут все обрушилось на меня, словно ушат ледяной воды. Он застрелил моего отца. Один-единственный выстрел, от которого все разлетелось вдребезги. Мой отец, в смокинге, выронил на кафельный пол стакан с виски, и тот разбился у его ног, а белую рубашку залила кровь.
Отец планомерно, с громким всплеском упал в бассейн, а пятьсот человек в коктейльных платьях и дизайнерских костюмах закричали и бросились врассыпную, никто не хотел стать второй жертвой огнестрельного ранения.
Мое желание прыгнуть в воду вслед за своим дядей, чтобы помочь ему спасти отца. Чьи-то руки, до синяков сжавшие мне плечи, моя личная охрана, ведущая меня якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.
Кто-то застрелил моего отца, чтобы увезти меня. И он явно не прикалывался. Я видела, куда он попал — прямо в центр груди.
«Жив ли вообще мой отец, чтобы знать о моем исчезновении?»
— Моя семья заплатит любой выкуп, какой ты захочешь, — снова и снова повторяю я в кромешную тьму. — Просто скажи, что тебе нужно. И тебе это дадут.
Я даже не знаю, есть ли кто-то рядом со мной. Следит ли за мной кто-нибудь. Может, меня похоронили заживо, или закрыли на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.
Я уже несколько часов нахожусь в этой чертовой комнате, и мне в вены начал проникать страх, словно просачивающаяся в кровь непрерывная доза яда.
— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что очень нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...
Ощущение такое, будто меня ударили большой, грубой ладонью. Причем с такой силой, что я чувствую разбитую губу и вкус свежей крови во рту. Я пытаюсь собраться с мыслями, что-то предпринять, но не успеваю я толком подумать и выдвинуть идеальный аргумент в пользу своего освобождения, как с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, посягательство на мои чувства. Я пытаюсь вытолкнуть ее языком, но она не поддается.
Черт. Черт, черт, черт.
Я сосредотачиваю взгляд на стоящей передо мной фигуре, и моментально забываю о кляпе. Это высокий мужчина, одетый во все черное, в нем более шести футов, лицо и шею закрывает черная лыжная маска. На нем резиновые хирургические перчатки — это чтобы на меня не попало его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?
Похититель прикладывает что-то холодное к моему голому бедру, и я вздрагиваю.
Нож.
Распахнув газа, я вижу, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Сквозь бедро проходит крупная артерия. Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.
Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж — это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая.
И под ней очень много крови.
За свою короткую жизнь я повидала много крови — побочный эффект моей фамилии, — но мне никогда не приходилось видеть, как у меня из тела хлещет моя собственная кровь.
Похититель обмакивает палец в эту кровь и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.
Он рисует пальцами буквы у меня между грудей — жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.
Две буквы. ХО.
Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь, еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он по меньшей мере лет десять терроризировал Сан-Франциско, число его жертв перевалило за дюжину. И это не считая тех, кого так и не нашли. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.
XO.
Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя кровь.
Моя жизнь.
Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль. Убьет меня.