Поцелуй осени
В начале аллеи появились женщина и мальчик. Она — невысокая, грациозная, в черном элегантном платье, с гладко зачесанными темными волосами. Моложавая женщина чуть за сорок, вполне привлекательная, если бы не извечная печаль, погасившая ее глаза, опустившая уголки губ, желтоватыми тенями залегшая на висках. Белокурый вихрастый мальчишка лет двенадцати совсем не походил на нее. И все же не было сомнений, что это именно мать и сын.
Они двигались рядом, молча. Женщина сжимала в руках пышный букет лилий, мальчик оглядывался по сторонам, щурился, всматривался в местность, словно бывал здесь когда-то очень давно и теперь силился воскресить воспоминания.
— Я помню это место, — объявил он наконец. — Мы с папой как-то раз запускали на этом пруду радиоуправляемую игрушечную лодку. Мне было года четыре или пять…
— Да, — кивнула женщина. — Папа очень любил этот парк…
— Мне тоже здесь нравится, — оглядевшись по сторонам, постановил мальчик.
— Ну что ж, — улыбнулась она. — Если захочешь учиться в Нью-Йорке, подыщем тебе квартиру окнами на парк.
Поравнявшись с могучим платаном, женщина сошла с аллеи, ступила на траву и привалилась спиной к шершавому стволу дерева. Сняла темные очки — блеснули в луче утреннего солнца миндалевидные зеленые глаза в сеточке мелких морщин. Запрокинув голову, взглянула на раскинувшееся над городом насыщенно-синее небо, быстро сморгнула набежавшую от яркого света слезинку.
Мальчик постоял рядом с ней, затем двинулся вниз, к пруду, остановился у кромки воды, принялся крошить зажатую в руке булку и кидать уткам куски мякиша. Женщина рассеянно смотрела, как, быстро работая лапками, сплываются к нему птицы, как, смешно наскакивая друг на друга, дерутся из-за хлеба. Несомненно, жизнь здесь кипела вовсю, продолжалась, несмотря ни на что.
Они прилетели из Москвы только сегодня утром. Тогда, пять лет назад, Лика так и не смогла справиться с собой, заставить себя и дальше жить в этом городе. Почему-то сразу после церемонии прощания с Андреем ее потянуло на родину. Словно это подвело какой-то итог, завершило очередной этап ее жизни. Здесь не осталось ничего, нужно было ехать туда, в страну, однажды исторгнувшую ее, заставившую бежать и все равно оставшуюся родиной. Тем самым домом, куда ты летишь зализывать раны, отсиживаться, набираться сил перед новым рывком. И как только соблюдены были все формальности, подписаны все документы, Лика объявила Артуру, что они летят домой.
— Домой? — удивился мальчик. — Но мой дом здесь…
— А может быть, нет? — возразила Лика. — Может, тебе только кажется, что он здесь? Ты ведь никогда не был там.
— А разве бывает дом, в котором никогда не был? — округлил синие глаза ребенок.
— Бывает… — кивнула Лика. — Поверь мне, бывает…
Осенняя Москва встретила ее уже нежарким солнцем, уходящим теплом, шуршанием листвы в скверах, журчанием еще работающих фонтанов. Шумная, деловая, кишащая машинами Тверская, заполненные веселыми студентами бульвары, бренчащий на гитаре, кичащийся аляповатыми сувенирами Арбат… Старая маленькая квартира в одном из Арбатских переулков, пыльная и затхлая… Лика с удивлением отметила, что с первого этажа исчезло шумное казино, и роскошные тачки не дежурили больше под окнами. Неброские стильные вывески, появившиеся во дворе, оповещали потенциальных клиентов о местоположении бесчисленных страховых компаний, отделений банков, рекламных агентств. Бабулек на скамейке сменили выбегающие на две минуты покурить, торопливые, мечтающие о небывалом богатстве менеджеры. По ночам не гремели больше выстрелы, а наутро в новостях не сообщали об очередных жертвах бандитских разборок. В целом же Москва осталась прежней. Артур поступил учиться в гимназию и довольно долго поражал учителей своим безупречным английским. Классная руководительница без устали твердила Лике, что мальчику непременно нужно готовиться к инязу. Лика же лишь разводила руками, что она могла поделать, если ребенок грезил самолетами и в будущем видел себя исключительно авиаконструктором?
Лика работала в Останкино и, отправляясь снимать очередной сюжет куда-нибудь в область, вглядывалась в проносившийся за окном такой дорогой сердцу, так и не вытравленный оттуда до конца подмосковный пейзаж. В приоткрытое окно влетал сладкий, пряный аромат скошенных трав, изумрудных лугов, цветущих лип. Вечерняя прохлада сменяла удушливый, не по-московски жаркий день. О, как хорошо было бы жить, скинув лет пятнадцать с плеч — ей, студентке журфака… Но и тогда, если подумать, она о чем только с неподдельной серьезностью не горевала и даже пару раз прижгла себе руки сигаретой — от злости все, от непробиваемого эгоизма и сожаления, что жизнь не всегда хочет уступать ее безумным натискам. Неужели и тогда она была несчастлива, все требовала себе какой-то лучшей доли — любви, что ли, немыслимой… И это пронеслось. Ее «старушечьи», как ей тогда казалось, двадцать лет.
Все потом, конечно, завертелось. Она давно не помнила, да и не могла упомнить всех своих мужчин и грандиозных событий жизни. Жила как хотела, ни с кем не считаясь, любила кого хотела, расставалась без сожаления. Казалось, все еще впереди, не жизнь, а оголтелое ожидание жизни. Какого-то самого главного ее события.
Тем не менее она часто и в ранней юности, и сейчас, чувствуя себя глубокой старухой, оставалась одна. Мимо шествовали целующиеся парочки, горделиво выставляли животы беременные, семейные пары с кучей измазанных шоколадом ребятишек веселились в разросшихся и ухоженных московских парках. Иногда ей казалось, что она доживает не свою жизнь…
И тогда, грубо обрывая саму себя, вспоминала, что судьба подарила ей маленького Артура, испуганного, потерявшегося мальчика, к которому она прилепилась всей своей издерганной, измучившейся душой. Чем-то они оказались неуловимо похожи — может быть, тем, что слишком рано научились терять, держать удар, не сдаваться, утирать кровь с лица и заново подниматься на ноги. Может, потому так и уцепились друг за друга, когда сжимавшая штурвал самолета рука безумного фанатика лишила их единственного, самого дорогого для обоих человека. Человека, смутный образ которого Лика видела каждый раз, вглядываясь в веснушчатое скуластое лицо своего приемного сына. И всякий раз приходило облегчение — Андрей не умер, нет. Какая-то частичка его осталась в этом, так похожем на него мальчике. И пока они помнят его, пока не устают говорить о нем — он жив.
Лика окликнула Артура. Он быстро кинул в воду остатки булки и поспешил к ней. Взял за руку, переплетя свои исцарапанные мальчишеские пальцы с ее. — Идем? — взглянула на него Лика.
Он коротко кивнул, снова показавшись ей удивительно похожим на отца. Мать и сын, взявшись за руки, направились к строящемуся мемориальному комплексу.
День был немного ветреный, осеннее солнце почти не припекало. Выбравшись из сабвея на станции «Саус Ферри», Лика с Артуром пересекли площадь Музея эмиграции, миновали Уолл-стрит. Чем дальше они продвигались к точке Гранд Зеро, где теперь в обязательном порядке высаживались из двухэтажных красных автобусов толпы туристов, тем медленнее, тяжелее становился их шаг. Артур брел, что-то тщательно высматривая на отполированной тысячами ног брусчатке, опустив не по годам раздавшиеся сильные плечи.
Лике тоже было не по себе. Пять лет прошло с тех пор, как она покинула этот некогда любимый ею город, пять лет не вдыхала легкого ветра, долетавшего с набережной. За эти годы многое изменилось в ее жизни, забылись лица, мучившие ее раньше, кошмары, какие-то тайные страхи и надежды. И лишь один и тот же сон приходил к ней каждую ночь. Сначала голос Андрея что-то ласково нашептывал ей, заставляя перепутать сон и явь, и она бежала, бежала, бежала на этот голос. Ее безумный бег вдруг обрывался, звук его голоса тонул в стозвучном стоне, рыданиях, зовах о помощи. В такие ночи она неизменно просыпалась с криком. В комнату вбегал испуганный сын, и они долго сидели вместе, обнявшись и всхлипывая. Но вот после гибели Андрея прошло три года, и Артур как-то незаметно перестал давиться рыданиями у нее на плече, все больше успокаивал: