Поцелуй осени

Лике ежедневно кололи обезболивающие, но ее рассудок не мутился, не забирала ее в светлые грезы морфиновая круговерть, и в этом была ее беда. Журналистка Белова долгими днями лежала, лишь изредка проваливаясь в тяжкий сон-морок, уставившись в одну точку, а именно — в лазоревое небо за окном, как будто стараясь найти там ответы на мучающие ее вопросы.
У Лики неожиданно появилось много времени на размышления, но ее вовсе не беспокоила мысль о том, что при ее былом диагнозе получить черепно-мозговую травму средней тяжести — не самая лучшая перспектива. С неутешительными прогнозами она научена была смиряться с самого детства. Именно здесь, на больничной койке травматологического отделения института имени Склифосовского, Лика вдруг отчетливо поняла, что ей не для кого, да и вообще незачем больше жить. Все закончилось, оборвалось необыкновенно стремительно, но, наверное, так всегда и бывает. Так заканчивается любая, наполненная бессмысленными, в конечном счете никому не нужными, никому не приносящими пользы событиями, жизнь. Непутевая жизнь, как выразилась бы бабка Нинка. В самом деле, к чему все это было затеяно небесами — сам факт ее злополучного рождения, тяжелое детство, скорая потеря любимых людей? Ее постоянное стремление обмануть судьбу, доказать всем и вся, что она не хуже других, а, возможно, даже и лучше?
  
Она, девочка с многообещающим диагнозом, а затем девушка — военный журналист, теперь вот женщина, на любовь которой никто ни разу не ответил, никто не подал руки, никто не избавил от этих изводящих ее многие годы кошмаров. Зачем, зачем все это придумали небеса, и какие уроки она должна была усвоить в случае, если ее жизнь чему-то учила, постоянно наказывая и отбирая?
И те короткие моменты счастья, радости, когда она чувствовала себя по-настоящему живой, человеком, женщиной, отчего-то совсем не тянули ее за собой, возвращая к жизни, а всплывали в памяти какими-то блеклыми, скучными эпизодами… Для чего все это было — прекрасный принц Никита, бросивший ее одну в замерзшем поселке, друг юности Андрей, решивший подзагулять на забытой родине от беременной жены и с этой целью воспользовавшийся ее доверчивостью? Вся эта ее суета, бег белки в колесе — зачем? Кому это все было нужно? Определенно никому, и прежде всего ей. Она — лишняя, теперь к тому же отработанный материал. Самое время уйти. Исчезнуть. И даже не царственно и торжественно удалиться, поскольку ее и не хватится никто, а именно исчезнуть, будто ее и не существовало вовсе.
Лика все вглядывалась в зимнее небо, казавшееся ей теперь символом вселенского предательства, вот оно — поманило и бросило, вскружило в детстве голову самолетами, рассекающими его бесконечный простор, оставляющими за собой воздушные ребристые шлейфы… Все это теперь казалось пустой, набившей оскомину декорациией.
В палату незаметно вошла пожилая сердобольная медсестра и о чем-то участливо осведомилась. Лика не ответила, покорно прикрыла глаза. Медсестра сделала еще один обезболивающий укол и со вздохом притворила дверь палаты. Лика провалилась в забытье.
Снег все сыпался и сыпался с провисшего меж тонких голых ветвей ватного неба. Порывами набегал ветер, взметая снежную шелуху, бросая горстями в лицо, заставляя жмуриться и прикрывать глаза рукой. Ноги вязли в сугробах, и идти вперед не было никакой возможности. Но Лика знала, идти нужно. Сдаться, упасть в такой мягкий, такой манящий снег, свернуться клубком, уснуть — это смерть. Надо было во что бы то ни стало пробраться вперед, туда, где чернел на покосившихся деревянных ступенях мужской силуэт. Лика шагнула вперед, нога завязла в снегу, она потеряла равновесие и рухнула, едва успев выставить руки. Подняться не было сил, и Лика, пытаясь ползти, выплевывая изо рта кислый снег, отчаянно закричала, в надежде привлечь к себе внимание отвернувшегося мужчины:
— Андрей!
Поначалу она и сама удивилась имени, сорвавшемуся с ее губ. Разве это Андрей? Разве не Никита ждет ее на крыльце чужой дачи? Лица его не видно, да и общий облик невозможно разглядеть за укутывавшей все вокруг белой пеленой. Но уже через секунду она точно знала, чувствовала всей кожей — конечно, это Андрей, не может быть никто другой.
— Андрей! — собрав все силы, крикнула она.
Человек обернулся, прищурился и протянул к ней руку.
— Белова, к тебе! — объявила дюжая мужеподобная санитарка, заглянув в палату. Лика провела рукой по лицу, пытаясь стряхнуть тяжелый, мутный сон, подтянувшись на локтях, приподнялась на кровати, прислонилась к металлической спинке. Потом ощупала марлевую повязку на голове. Ну и вид у нее, должно быть, прямо-таки только что прооперированный Шариков. Правильно, ее же лишь вчера перевели в общую палату, как еще она должна выглядеть? Сашка забегал утром, обещал, что приведет делегацию сочувствующих из Останкино, но ближе к концу недели. Сегодня она никого не ждала. Вот если только… Если только это Андрей материализовался из ее сна, ощутил каким-то особым чутьем, что ей плохо, и примчался спасать.
Дверь палаты приотворилась, сердце подскочило и стукнулось о ребра, и в помещение вдруг вошел Пирс Джонсон, смешной в нелепо сидящем на его широкоплечей фигуре белом халате.
— Пирс! Какой сюрприз! — Лика попыталась скрыть разочарование.
Впрочем, американец, кажется, даже и не подумал, что она ждала кого-то другого. Он поискал глазами, куда присесть, пододвинул к Ликиной кровати покосившийся деревянный стул и устроился на нем. Соседки по палате, еще секунду назад шумно обсуждавшие очередную серию латиноамериканского мыла, притихли и восхищенно воззрились на появившееся в комнате голубоглазое, душистое чудо. Подумать только, живой американец, глянцевый, словно сошедший с рекламы «Мальборо». И к кому бы вы думали? К этой тощей, себе на уме коротышке с пробитой башкой.
— Здравствуйте, Элеонора, как ваше самочувствие сегодня? Все еще недомогаете? — участливо осведомился Джонсон.
— Ничего, уже лучше, спасибо, — улыбнулась Лика и добавила тихо, кивнув на затаивших дыхание соседок: — Давайте перейдем на английский.
— Охотно! — отозвался Пирс.
Он внимательно всмотрелся в ее бескровное лицо светло-голубыми, будто выгоревшими, глазами и спросил по-английски:
— Значит, ваше журналистское расследование закончилось крахом?
Лика нахмурилась. Казалось бы, Москва — огромнейший город, а слухи распространяются с такой быстротой, словно это деревня в три двора. Стоит ли удивляться, что итогом ее двухмесячной работы стало нападение в темном подъезде, если каждая собака в городе знала, что она что-то расследует. А теперь, конечно, вся эта лицемерная братия уже, потирая ручки, ожидает трагической кончины жертвы криминальных разборок. И, сочувственно качая головами, притворно вздыхает: «Ай-ай-ай, смелая была девушка. Ведь говорили ей, не ввязывайся, а вот не послушалась. А впрочем, что ей, все равно одна-одинешенька». Так нет же, не бывать этому! Думаете, я сдалась, опустила пробитую голову? Как бы не так! Карнавала не будет, я с юности разлюбила всякие театральные действа.
— Смотря что считать крахом, — хмуро буркнула она.
— Думаете, вам удастся призвать негодяя к ответственности? — Пирс вскинул брови.
— Теперь, может быть, и удастся. Со мной у него неувязка вышла, я живучая. И молчать, конечно, не стану.
Джонсон неуверенно покачал головой, заметил, грустно усмехнувшись:
— Вы, мисс Элеонора, удивительно отважная и ммм… наивная леди. Никогда не сдаетесь. А я, признаться, не очень верю в то, что преступника покарают. А потому считаю, что оставаться в Москве после случившегося вам просто опасно.
  
— Опасно? — вытаращила глаза Лика. — Да вы в своем уме? Москва — мой родной город, что здесь для меня может быть опасного?
Пирс подался вперед и накрыл ее руку своей ладонью. Лика невольно отметила, что ногти на его пальцах очень ровные и блестящие, будто отполированные. Да, в плане маникюра холеный американец может дать ей сто очков вперед.
— Этот каторжник… как его… Ефременко, конечно, не отступится от своего плана, если поймет, что вы продолжаете расследование. Один раз вам повезло, и убийца не успел применить оружие, но во второй раз он может оказаться проворнее.