"Фантастика 2025-112". Компиляция. Книги 1-30 (СИ)

Не обращая внимания на его захватывавшее представление, достойное бурных аплодисментов где-нибудь в провинциальном цирке, я побрёл к ближайшему дивану и свалился на него всем головастым существом. Решил дать время ворующему, чтобы он пришёл в себя и вспомнил то, что по неведомой причине забыл.
— Я же Гурманиус. Гурманиус-Ревикситус Первый. Первый! Значит… Но как? Забыл? Почему… Это невозможно! — метался по залу лже-Пифон то превращаясь в мутное облако, то снова в фальшивую Клеодору.
  
— Слышь ты, Гурман ибн Криптид. А где настоящая пифия? Почему не разбудил? Ты же можешь сквозь стены… Это… Фокусы показывать, — решил я признать свою ошибку, что обознался, но не критично.
— Я не сам. Меня Майя попросила. Плейона была не против. А дальше пошло-поехало. Сначала был Десятой пифией. Потом время прошло, стал Одиннадцатой. Я же все циклы…
С этим у меня ничего не получилось. То есть, фокальный механизм я взвёл. Реляционный хронотоп обновился, но больше ничего не произошло. Кристаллы Хроноса словно приклеилось к сосуду. Часы Жизни и Смерти почему-то не завелись.
Тело обновилось, помолодело и застыло… Энергии в нём ноль целых ноль десятых, я не раз проверял. В общем, не ожило оно, но волосы и ногти почему-то растут. И так продолжается две сотни циклов.
Всё расшаркивался и рассыпался в откровениях и оправданиях пасынок Пещерыча, пока не вспомнил нечто такое, отчего моментально обратился из двенадцатилетней Клеодоры в английского денди. Точно в такого щёголя-делегата XXV съезда эонских мутуалистов, каким был с братишкой-ворующим на астероиде Юбари-мон.
— Вспомнил меня, Криптидыч? — участливо спросил я вурдалака.
— И тебя, и брата вспомнил. Но откуда он у меня взялся – этого из Эфира не смог добыть, хоть порвите меня на фотоны. А ты, случайно, не знаешь? — чуть ли не взмолился ворующий Иван, непомнящий родства.
— Получается, в этом варианте… После хроноволны… Знаю только… — снова забуксовал я, не в силах объяснить Гурману, почему он будучи в своём гнезде-бомбоубежище не только не запомнил всего, что было до волны-убийцы прошлого, но и забыл о родном брате, с которым построил этот бункер в недрах Исиды.
Пока блуждал по чертогам разума и ума-палатам с упакованными воспоминаниями трижды пережитого с личными биографическими комментариями, и подаренным Эфиром томам энциклопедий, опять же, на все случаи не только человеческой жизни, несостоявшийся Пифон буквально впился в меня своим джентльменским взглядом и, скорее всего, быстрее меня всё в этих чертогах прочитал, сфотографировал, проанализировал, а чтобы не проголодаться, закусил моими же эмоциями растерявшегося академика головастых наук.
— Нет-нет. Я точно помню, что родился… Получился один, а не… Вместе с братом. Крёстный рассказывал, что собирался сохранить обе части. Что из всех фрагментов можно было слепить пару жизнеспособных зародышей мужского пола, но… Получился я один, — промямлил ворующий, на что я сразу и чересчур эмоционально обозвал его каннибалом, правда пока только мыслями, подкреплёнными аргументами, главным из которых было имя вурдалака.
Гурманиус, прочитав мои чувства, душевные рассуждения и соображения на его счёт, эмоционально спёкся и фигурально сдулся, превратившись в обиженного подростка, напялившего отцовский фрак на выпускной средней школы.
Я бы и дальше орлом Эфоном выклёвывал остатки печени у провинившегося Прометея-Гурмана, но в душе всплыло обещание «не сделать хуже, чем есть сейчас». Пришлось брать себя в руки и начинать пудрить мозги ворующему, чтобы исправить ситуацию и, заодно, выполнить божественную миссию – разбудить омолодившуюся двести циклов назад Клеодору.
— Чего запирался? Порядок наводил? А помощники где? Нимфы с сатирами куда подевались? — начал я инспектировать и верховодить.
— Сегодня же технический день. Занимался Клеодорой. Подстригал, заново делал причёску… За этим занятием вы меня и застукали в прямом и переносном смысле, — промямлил вурдалак и, вроде как, начал приходить в себя. — А помощники меня редко посещают. Знают, что ненастоящий… Не настоящая пифия, поэтому и обычаи не соблюдают. Учёта моим пророчествам не ведут. Ждут чуда. Все мы ждём чуда. Быть может вы рискнёте, и попробуете себя в роли посланника Феба?
— Айда, разбудим твою девчонку. Но сначала из аквариума её достанем. Мне в этот раз нечем его разбивать, — согласился я, чтобы быстрее разделаться с проблемой, заждавшейся своего решения.
Гурмана будто подменили. Возможно, он снова прочитал меня как открытый виммельбух – книжку, в которой вместо букв только картинки для «читателей» ясельного возраста. Сначала он по привычке снова стал лже-Клеодорой, но я не стал призывать к порядку или хмуриться, чтобы выказать отношение к продолжению обмана. Тем более, кроме меня в оракуле никого из посторонних не было.
Мы, как пара завсегдатаев популярного заведения, деловито и молча проследовали за гобелены с картинами на темы древнегреческих легенд. Дверь в тайные помещения была нараспашку, поэтому я, не выказав ни благоговения, ни растерянности, направился через библиотеку со столами для писцов и архивариусов, потом в небольшой переходной коридор и далее в помещение, которое считал музеем-паноптикумом.
Благо, что все подземные помещения были освещены особыми факелами – золотыми лампадами с пучками фитилей из карпасийского льна, который похож на асбест, а потому практичен и долговечен.
Лампады держались бронзовыми руками богов, торчавшими вереницами из стен музея и всего подземного дворца. Скорее всего, свет от фитилей был не совсем обыкновенным, всё-таки мир-то вокруг мифический, возможно немного волшебства было и в освещении Паноптикона. В несгораемом масле, например, или в фотонах… То есть в самом достаточно ярком, но не раздражавшем свете.
Если переводить с древнегреческого, Паноптикон – это «пространство, в котором видно всё». И, на мой взгляд, в этом хорошо освещённом «музее» тоже всё и всем было видно и понятно, если не считать мумию девчушки лет шести, не больше.
Клеодора сидела на маленьком кубическом пуфике, со всех сторон покрытом мягкой обивкой и драпировкой из золотой узорчатой парчи. Спина у девочки была прямая, но на вид не напряженная и не скованная, будто ей даже в таком состоянии было удобно коротать вечность.
Лицо юной пифии выражало смирение и покорность, но сделанная вурдалаком причёска из светлых и непослушных локонов являла никуда не девшееся озорство и хитринку Многомудрой и Богоизбранной, внося в общую траурную картину некоторую дисгармонию.
Её огромный, на вид совершенно прозрачный, саркофаг тоже был рядом, напоминая о бренности всего сущего не только в мире людей, но и в мифическом царстве Майи.
Глазея на обстановку подземной галереи, на Клеодору, ожидавшую пробуждения, я совсем потерял из вида ворующего, от которого желал получить остальные подробности неудач с перерождением пифии.
— Эй, мистер Гурман. Вы дезертировали, или как? Куда пропали? — шутливым вопросом собрался развеять сгустившийся вокруг себя воздух, будто в подземелье набилось несметное количество эфемерных зрителей или каких-нибудь призраков, пожелавших стать свидетелями воскрешения Клеодоры.
— Не могу выдернуть из ниши Часы Жизни и Смерти, — услышал откуда-то издалека голос вурдалака, который наверняка забыл, что снова принял облик девчушки.
Не ко времени рассмеявшись этому красочно представленному и мысленно нарисованному недоразумению, я задумался о том, что трогать грешными человеческими руками данный механизм категорически запрещено.
  
— Убор Смирения снимите и оставьте Часы на месте! Нужно всё делать по канону, — разразился я нравоучением и ринулся в адитон, чтобы оттуда хлопнуть ладошкой по маковке взведённого механизма.
То, что ладошка со способностями к проникновению сквозь стены, так или иначе остаётся грешной человеческой конечностью, в тот момент не подумал. Осознал позднее, когда вбежал в помещение оракула и начал прикидывать в каком месте за гобеленами и на какой высоте располагалась тайная ниша.