"Фантастика 2025-112". Компиляция. Книги 1-30 (СИ)
— Если что разумное придумаешь, тогда и предложишь. А пока, айда твою ночную рубаху на булавки собирать, — распорядился Правдолюб и выключил своё всё-видение.
— А на нас, на фибрах, что видно? — опомнился я, но было поздно.
Виталий пошагал из комнаты, потом из барака, и мне пришлось пришпорить свою логику и пулей вылететь за всевидящим бессмертным Правдой, родственником каких-то добрых…
«Добрых тётенек?» — ошалел, одурел и очумел я одновременно от запоздалой догадки.
— То-то я тебя могильщиком обзывал. Ха-ха-ха-ха! — лихорадочно затрясся я от истерического хохота и со всего маху врезался в твердь, разлетевшись своими треугольниками в разные стороны.
— А то, — согласился Правдолюб, услышав мои страдания. — Соберись. Сейчас нам всё испортить нужно. Чтобы твоя душа жизнеспособной была. Сдачи могла дать. Огрызалась. А не была сладенькой конфеткой для троюродной сестры Светки. А то, доброту добавь. Любви, преданности, любопытства побольше. А хребет, кто за вас выращивать будет? А зубы?
— А зубы душе на кой? — взмолился я, еле поспевая, и собирать свои осколки в дикобраза, и семенить по воздуху за Виталием. — Что же ты тогда свой хребет тряпочным сделал и ничего на мне так и не прочитал? Туточки-шуточки. А кроме СК и АРМы ничего сестрёнке не сказал?
Правду словно молнией сразило. Он врос своими макаровскими ботинками в твердь, как вмерзает лом в расплавленную смолу, оставленную на морозе.
— Будем считать, что я тебя не слышал. Если переживёшь сегодняшний день, тогда сам поймёшь то, что никто на белом свете и ни в одном мире не понимает. Только я и Бог… Мой судья, — загадал Правдолюб очередную загадку и поспешил к суетившимся портняжкам.
Глава 4. Из чего же сделаны наши мальчишки?
— Все на своих местах? Все готовы? — спросила Кармалия у помощников.
— Готовы, — откликнулся за всех Скефий.
— Тянем каждый в свою сторону. Только не рвём, а расправляем и немного растягиваем. Если поперечные трещины пойдут, ничего страшного. Подрастёт. И осторожней там с продольными. А то Отца звать придётся, — или шутила мамка миров, или так ненавязчиво обучала своих недорослей, которые своими причудами испортили мою душу.
А душа валялась на тверди, как сорванный бурей парус. Где лицо, в которое, согласно морским поверьям, дует ветер, где затылок, где грудь, где спина, ничего разобрать было невозможно. Каким жестоким ураганом её потрепало так, что без слёз невозможно было смотреть, я даже представить не пытался.
«Правильно обозвал её Правдолюб: “Ночная рубаха”. Почему рубахой? Ведь она же до колен. Что-нибудь символизирует? И какого, интересно, роста наш сорванец, если у него такая высоченная душа? Скефий, вон какой взрослый и рослый, а, всё равно, до колена не дотянется», — отвлёк я своих ос ненужными мыслями, чтобы убежать от размышлений над пугавшими словами Правды о том, что же я такого могу разузнать, если переживу сегодняшний день.
Шестеро старших миров с двумя младшими сёстрами, Кармалия, Правдолюб и моя команда в полном составе построились со всех сторон по краям души и взялись, кто чем смог, за плоское полотно мамки-души. По команде Кармалии все миры начали осторожно тянуть только что успокоившуюся душу каждый на себя, чем не преминули заняться и мы, очеловеченные поломанными рёбрами фибры.
Мы, конечно, больше кряхтели и делали вид, что полноценно участвуем в непонятном процессе по увеличению роста или возраста «пострадавшей», опасаясь ненароком проткнуть острыми ладошками и без того повреждённую душу. Остальные же осколки и фибры продолжали сновать по всему полю, не помогая, но и не мешая нам в нашей нелёгкой для понимания и осознания работе.
Когда, по мнению Кармалии, дело было сделано, мы по её команде разом опустили душевное полотнище на твердь Небытия, и приступили к следующему этапу – к врачеванию.
Вежливо попросив вновь прибывших фибр занять свободные соты и врасти обратно в полотно их мамки, мы начали помогать им с поисками этих свободных мест.
Случилась полная неразбериха, но здесь на выручку пришёл Правдолюб Макарыч. Он собирал нескольких свеженьких осколозавриков, якобы для сообщения чего-то очень важного или интересного из их профессии, и «всматривался» в них усыплявшим взглядом.
Осколозаврики мгновенно отключались, начинали разбираться на треугольники, потом соединялись в фибры и парили в ожидании, пока кто-нибудь из моей команды, или из команды мамки миров, вмонтирует их в прорехи и дыры, после чего они теряли свою пёструю расцветку.
А вот с рваными ранами и длинными разрывами дело было куда как сложнее. Оказывается, не всех подряд СК-РО можно было приатомливать или прифибривать к пропускам и прорехам, а для армирования и прочности души нужны были фибры с наиболее сильными эмоциями и чувствами.
Правда назвал такие упрочняющие фибры «колючками». Когда я помог ему с поисками первой кастрюли с такой фиброй, то сам чуть не вцепился этой колючкой в Виталия, жалея, что не наделён ещё и треугольными зубами. «Злоба» прочитал тогда Правдолюб надпись на спящей фибре и неслыханно обрадовался.
— Ты что удумал? — взвизгнул я, но меня сразу же успокоили.
— И злоба доброй бывает, — возразил Правдолюб. — Злоба на разгильдяйство. На работу. На лень. На врагов.
— Ладно. Поверю, что без таких колючек никуда не деться, — быстро остыл я, увидев, как сама Кармалия подхватила эту «скрепку» и вживила её между двух краёв разрыва, а уже сверху и снизу Ливадия с сестрой помогли мамке заштопать прореху другими «мягкими» фибрами.
Так мы трудились не покладая рук и треугольников. Правда отыскивал и открывал коконы с «крепкими», но пока спавшими, чувствами сарказма и иронии, дерзости и грубости, самолюбия и эгоизма, и прочих ненавистей, непримиримостей, язвительностей, а мы отлавливали или, просто, подгоняли недавно прибывших фибр к месту их новой прописки под опытные ручки мировых сестёр-рукодельниц и братьев-портных.
Виталий с головой зарылся в кастрюльках с хорошими и правильными чувствами, как та мышь в ведре фасоли, но требуемого количества, так нужных сейчас, «неправильных» эмоций, отыскать не смог. Дело застопорилось. И простых, «родных», фибр хватать не стало.
Кармалия, недолго думая, взмахнула рукой, как Василиса премудрая из сказки, и все гробики-кастрюли мигом распечатались. Но не совсем, не до конца, а только приоткрыли свои крышки.
— Ищите, — распорядилась мировая мамка, как будто мы могли что-то такое прочитать на «чистых листках».
Но команда Кармалии была обращена не к нам, а к фиолетовым учителям.
Откуда ни возьмись, застрекотали своими треугольными пропеллерами десятки Оскариусов и их помощников, и работа закипела. Требуемое количество «колючих» фибр было отыскано, если не моментально, то в самом скором времени.
Фиолеты, закончив работу, исчезли в своих форточках так же быстро, как и появились, а оставшиеся коконы снова захлопнулись. Мы, отяготившись спавшими крепкими «чувствами», понесли их к разрывам и прорехам.
Разбавив колючки нашими дежурными любовью, творчеством, любопытством и прочей «сладостью», мы вплотную приблизились к завершению трудового подвига по ремонту души.
Неожиданно в воздухе повисло какое-то новое беспокойное чувство. Все заволновались, засуетились, и в чём, собственно, дело, мне до конца было не ясно. А тут ещё Правдолюб со своими шуточками выдал новую зарифмованную загадку:
— Ещё самую малость, и всех вас не осталось.
— О чём ты? Мне тоже пора завернуться в фибру и к мамке? — спросил я прямо, безо всяких фантиков и обиняков
— И тебе к своей мамке, и твоим мушкетёрам к своей душе, — ответил Правдолюб очередной шарадой.
— Нам что, тоже к нему можно? В душу? Можно? Мы не хотим больше в консервы играть. Давайте и нас к Сашке. Вшейте к нему в рубашку, — посыпались просьбы от моих верных товарищей-осколков.
Это, конечно, мне польстило, но я надеялся, что всех вернут к их душам, как обещал, или «прочитал» на них Правда, а тут такое, что сразу не поймёшь радоваться или что-нибудь более колючее почувствовать.