Батя одного хулигана (СИ)
По бледным щекам Ромы потекли злые отчаянные слезы, смешиваясь с каплями дождя.
- Не трогайте его! - заорал он мне в лицо сорванным голосом, в котором звенела настоящая истерика. - Не смейте! Мы уйдем! Мы сейчас же уйдем, только не зовите ментов!
Глава 20. Феникс по имени Феликс
Глава 20. Феникс по имени Феликс
Я судорожно сглотнула тугой ком, вставший поперек горла от этого полного отчаяния детского крика.
Затем, вместо того чтобы нависать над перепуганными мальчишками грозной фигурой школьного правосудия, сыпать угрозами и читать нотации из устава, осторожно присела перед ними на корточки.
Подол моего светлого пальто опасно мазнул по краю грязной лужи с бензиновыми разводами, но мне было совершенно плевать на химчистку. Главное, что теперь я не давила на них авторитетом сверху вниз, а оказалась с ними на одном уровне - глаза в глаза.
- Рома, - спокойно позвала я, глядя прямо в бледное лицо мальчика. - Рома, посмотри на меня.
Он дернулся, хватая ртом холодный воздух, как выброшенная на берег рыба, но всё-таки заставил себя поднять голову. Его серые, так болезненно похожие на отцовские, глаза встретились с моими. В них плескался затравленный животный страх. Он ждал удара. Был явно уверен, что я прямо сейчас достану телефон и наберу номер дежурного.
- Никого мы звать не будем, - отчеканила я, чтобы смысл моих слов дошел до него сквозь пелену паники. - Слышишь меня? Никакой охраны. Никакой полиции. Никакой Марианны Григорьевны. Я просто хочу помочь. Ты же видишь, ему больно.
Очень плавно и медленно, чтобы не спровоцировать резкую реакцию, я протянула руку, и мои пальцы легли на напряженное дрожащее плечо Ромы. Я легонько, но настойчиво потянула его в сторону, отодвигая от упавшего друга.
Это был переломный момент. Я буквально кожей чувствовала, как в его голове прямо сейчас со скрипом вращаются шестеренки, пока он лихорадочно взвешивает все «за» и «против». В его искореженной картине мира взрослым верить было категорически нельзя. Взрослые - это те, кто предают, отправляют в детдом, наказывают, читают нотации и отнимают важные для него вещи под лозунгом ерунды.
Но по мере того, как он смотрел на меня, я видела в его глазах вспыхнувшее осознание.
Он вспомнил.
Вспомнил ту стычку с третьеклассниками, когда я разогнала хулиганов, но не стала отчитывать его. Вспомнил, как я забрала те старые разбитые часы - единственную ниточку, связывающую его с Фениксом, - и не отдала их его отцу со словами «посмотрите, что за дрянь таскает ваш сын». Я сама их починила. Своими руками зашила старый кожаный ремешок, заставила мастера смазать механизм, чтобы они снова затикали, и вернула их ему. Не выставив его при этом виноватым перед Гараниным.
Я словно читала по его лицу: раз эта странная учительница не выбросила подарок Феникса, значит, не предаст и его самого.
Рома по-детски шумно всхлипнул, и его напряженные плечи вдруг как-то разом осели, словно из них выпустили воздух. Он все еще напряженно, почти не мигая, следил за каждым моим движением, готовый в любую секунду снова броситься на защиту, но свои маленькие кулаки опустил. А значит, принял решение - выдать мне кредит доверия.
Он медленно отступил в сторону, пропуская меня к старшему другу.
Я пододвинулась ближе к Феликсу. Мальчишка инстинктивно дернулся назад, пытаясь вжаться в мокрый бордюр. Он смотрел на меня из-под намокшей челки с такой жуткой загнанной злобой, что мне стало не по себе. Как волчонок, попавший в капкан. Но сил сопротивляться, ползти или отбиваться у него уже физически не было. Боль слишком сковывала его.
- Тихо, тихо, герой, не дергайся, - пробормотала я миролюбивым тоном, игнорируя его враждебный взгляд, и осторожно потянулась к его ноге.
Пальцы коснулись щиколотки прямо через плотную, промокшую насквозь ткань потертых джинсов. И даже сквозь эту преграду я сразу же почувствовала, как сустав стремительно наливается горячим, пульсирующим отеком. Нога горела.
Я аккуратно ощупала лодыжку. Феликс зашипел, до боли закусив бледную губу, но не отдернул ногу. Кости, слава богу, вроде бы казались целыми - ни неестественной подвижности, ни характерного хруста. Это было простое растяжение связок.
Но ситуация усугублялась одним катастрофическим фактом, который я поняла только сейчас. Это была его левая нога. Та, на которую он хромал. Мышцы и связки на ней, судя по всему, из-за старой травмы были и так атрофированы, слабы и нетренированны. Здоровый человек с таким растяжением мог бы кое-как, стиснув зубы, дохромать до ближайшей лавочки. Но Феликс опереться на эту стопу не мог физически. Она его просто не держала.
Ни о каком побеге своими ногами не могло быть и речи. Ему нужен был абсолютный покой, ледяной компресс, чтобы снять этот жуткий отек, тугая фиксирующая повязка и обезболивающее. И уж точно не лежание в луже под ноябрьским дождем.
Чтобы хоть как-то снять его панику и переключить внимание, я решила проявить к нему нормальное взрослое уважение. Без всякого педагогического сюсюканья и слащавого причитания «ох, бедненький мальчик».
Я посмотрела на шмыгающего носом Рому и небрежно сказала:
- Рома, мы с твоим другом вроде как уже заочно знакомы, благодаря часам, но ты нас так официально и не представил. Это невежливо.
Рома растерянно моргнул, явно выбитый из колеи такой сменой темы. Он вытер нос тыльной стороной грязной ладони, посмотрел на старшего товарища, потом на меня и как-то неуверенно буркнул:
- Это Феликс... Но вообще-то все свои зовут его Феникс.
Я перевела взгляд на мальчишку с обожженной щекой. Тот смотрел на меня с нескрываемым подозрением, но в глазах появилась легкая растерянность.
С самым серьезным видом я кивнула ему и представилась:
- Ангелина Андреевна. Приятно познакомиться, Феликс. У тебя отличное прозвище, полностью себя оправдывает. А теперь давай-ка думать, как нам всем вытаскивать тебя отсюда, пока мы втроем не заработали воспаление легких на этом прекрасном мокром асфальте.
Пока я всё это говорила, в моей голове проносился настоящий ураган мыслей, и картинки будущего рисовались одна мрачнее другой.
У меня был выбор без выбора.
Вариант первый - завести его в школу. Но это был стопроцентный капкан-мышеловка. Всюду, на каждом этаже, на каждой лестничной клетке висели камеры видеонаблюдения, план которых лично утверждал въедливый Гаранин. На главном входе сидел охранник, который обязан фиксировать всех посторонних. А даже если бы мне чудом удалось протащить Феликса через запасной выход и спрятать в своем кабинете... И что дальше? Через пару часов школу закроют, коридоры обойдет дежурный администратор, здание поставят на пульт сигнализации. Он окажется заперт там, больной, без еды и помощи, а утром его найдут и сдадут полиции.
Вариант второй - оставить его на улице. Сделать вид, что я ничего не видела. Сказать Роме: «Пока, мальчики, разбирайтесь сами». Но это значило оставить травмированного, промерзшего до костей пацана на верные неприятности. Он замерзнет здесь к ночи или попадется на глаза первому же патрулю ППС, который моментально вернет его в тот самый детдом к директрисе, которую он так ненавидел.
Был только один выход, устраивавший меня на данный момент.
И этот выход означал, что я собственными руками подписываю себе смертный приговор как педагогу.
Решение, за которое наша правильная завуч Шипицына с наслаждением сожрала бы меня с потрохами на ближайшем педсовете, раскатав мою репутацию в тонкий блин... а Евгений Александрович Гаранин, узнай он об этом, уволил бы меня по статье за грубейшее нарушение всех мыслимых правил и инструкций.
Ох, что же ты творишь, Лина-Ангелина...
- Значит так, - я шумно выдохнула. - В школу нам нельзя. Там сейчас дежурный, охрана и камеры. Светиться нельзя. Мы едем ко мне домой, и точка.
Оба мальчишки уставились на меня так, словно я только что предложила им угнать космический корабль.