Батя одного хулигана (СИ)

  
Батя одного хулигана
   
Пролог. Гаранин
 
Письмо пришло утром, когда в школе ещё было тихо.
Гаранин отключил телефон, разрезал бумагу ножом для писем, прочитал первые строки и застыл, уставившись на них.
«Жень…
Знаю, у меня нет права писать тебе после шести лет молчания. Но жизнь так повернула, что совесть меня всё-таки догнала. Я недавно стала мамой, и только теперь до конца поняла, как подло поступила в прошлом. Тогда мне казалось: вот он, шанс, билет в новую жизнь, ухвати его зубами и не оглядывайся. Уезжала с новым мужчиной в другую страну, с обещаниями, планами… и своим страшным секретом.
  
Да, у меня шесть лет назад родился ребёнок, сыночек. Он ТВОЙ, я клянусь. Всегда был твоим, потому что я никогда тебе не изменяла. Ты сам меня бросил. А потом я узнала, что беременна, и включила гордость.
Я спрятала его, как ненужную вещь, и сдала в детдом… просто потому, что боялась потерять свой счастливый билет. Хотела забыть, вычеркнуть, сделать вид, что этого никогда не было.
А теперь смотрю на свою малышку и не могу поверить, что когда-то смогла так поступить. Прости меня, если сможешь.
Нашего сына зовут Рома… »
Гаранин перечитал письмо дважды, не моргая.
Затем в третий раз, медленно, будто каждую букву приходилось проталкивать сквозь сжавшееся горло.
Он ТВОЙ сын.
Три слова, которые не вписывались ни в одну из аккуратных папок в шкафу, ни в его железное правило: «Порядок начинается с меня».
В каком-то жутком ступоре Гаранин позвонил по номеру, указанному внизу, и услышал чужой усталый голос через международные гудки.
Его бывшая случайная любовница говорила сбивчиво, будто бежала по ступенькам вверх: родила, поняла, что значит держать тёплую макушку ладонью, и в поздно проснувшемся материнском инстинкте её совесть наконец обрела право голоса.
Она не просила ничего, кроме одного:
- Съезди к нему, Жень... Посмотри, там ли он до сих пор. И если он там… не оставляй его. Пожалуйста!.
После разговора в кабинете повисла тяжелая тишина. Часы на стене отсекали ровные секунды, словно холодные капли.
Гаранин шевельнул желваками, приняв наконец решение. Затем поднялся, сдержанно кивнув секретарю:
- Я отъеду на пару часов, - и вышел в мокрое городское утро.
* * *
Фасад детского дома был выкрашен в радостный цвет, который почему-то выглядел немного уныло под серым небом. На площадке скрипели качели, пахло влажной резиной, манкой и хлоркой.
Вахтёрша подняла глаза, увидела дорогое стильное пальто стремительно вошедшего мужчины, оценила его походку, взгляд… и тут же вызвала директрису.
Та спустилась к нему с рекордной скоростью, не задумываясь.
- Евгений Александрович? Как же хорошо, что вы наконец… - она была моложавой и слишком приветливой. Из тех, кто давно научился обхаживать потенциальных почечителей и приемных родителей любезностью. Её голос был мягок, как плед, и липок, как леденец. - Проходите. Я так рада, что родной отец нашёлся.
Гаранин отстраненно кивнул.
Коридор был длинным. Детские рисунки на стенах: нарисованные солнышки без теней, дома без дверных ручек. В воздухе стоял неизбывный аромат гречки, стирального порошка и детского крема. Ему показалось, что пол немного пружинит под ботинками, как линолеум в старых школах.
Похоже, со спонсорами на ремонт в этом заведении туго.
- Документы мы готовы оформить в кратчайшие сроки, - продолжала директриса, ведя его, как дорогого гостя. - Я лично прослежу. Конечно, сначала тесты, опека, формальности… но вы же понимаете, когда речь о родном отце… - Она задержала взгляд на его профиле, улыбнулась. - Редко такие мужчины приходят к нам.
Гаранин взглянул на неё один раз - ровно настолько, чтобы она поняла: он слышит только то, что касается ребёнка, и отвечать сейчас на ее флирт не намерен.
- Где мальчик? - спросил он.
Ромка сидел на подоконнике группы, поджав ноги, и грыз ноготь большого пальца. Коротко стриженный, с косым упрямым вихром. На лице - въевшееся в мимику хмурое недоверие.
Он бросил взгляд на высокого мужчину в дверях, моментально отвёл глаза и ещё крепче вцепился в собственные худые колени. В комнате пахло акварельными красками, а за столом неподалеку девочка старательно рисовала фиолетовую линию по белой бумаге.
- Рома, это Евгений Александрович, - сказала директриса певучим грудным контральто, непрестанно косясь на Гаранина. - Он пришёл за тобой.
- Я никуда не поеду, - сказал Ромка, не глядя. Голос у него был тонкий, но твёрдый. И отчетливо враждебный.
Гаранин стоял с перчатками в руке, слегка согнув локоть.
Он не стал спорить. Если ребёнок в шесть лет говорит „нет“, то это слово исходит прямо из сердца, которое уже успело очерстветь от недоверия к миру.
- Не обязательно ехать сейчас, - сказал он спокойно. - Я подожду.
Рома посмотрел на него исподлобья. Глаза у мальчика были серые, с темными ресницами, смутно знакомые. Гаранин всмотрелся в эти глаза и почувствовал, как внутри что-то отзывается тихим болезненным чувством. Шесть лет назад он не думал о том, что в случайном отеле может начаться чья-то жизнь. Тогда всё было просто: краткая слабость, равнодушное «пока» и память, задвинутая в дальний ящик подсознания.
А теперь этот ящик раскрылся, и в нём сидел мальчик с синяком от падения или чьего-то удара по коленке.
Помолчав, Гаранин спросил:
- Как насчет того, чтобы только посмотреть, куда мы поедем? Не навсегда. В любой момент скажешь «стоп».
- А если мне не понравится? - спросил Рома.
- Скажешь, - ответил он.
Директриса улыбалась слишком широко.
- Евгений Александрович, разрешите пару бумаг… - Она аккуратно коснулась его локтя, как бы случайно. - Мы можем всё оформить буквально сегодня. Для вас - в особом порядке. Я лично могу подъехать к вам после работы и привезти все необходимые документы…
Гаранин уловил её интонацию и слишком игривый жест сразу же, но никак не отреагировал.
Очередная женщина в очередной раз вела себя так, будто перед ней не директор, а трофей. Для него это давно стало обыденностью: стоит появиться в женском обществе, как дамы бросаются на его внешность и статус со всех сторон так же жадно, как голодные собаки на сахарную кость. Даже у него в школе, где дисциплина ещё хоть как-то удерживала их от прямой самопрезентации с откровенными предложениями. Там они обычно прятались за кокетливыми взглядами и тихими вздохами на расстоянии.
Иногда Гаранин подумывал, а не отрастить ли бороду, чтобы немного поубавить их пыл. И сбривать ее только тогда, когда захочется сменить очередную партнершу по сбросу напряжения.
Они вышли в коридор.
Ромка шёл рядом, но как будто по другой стороне реки. Идти ему хотелось быстро, показывая, что ему всё равно, но шаг был короче, чем у взрослого, и это предательски выдавалось.
- Эй, Ромка, - сказал кто-то из детей шёпотом.
У дверей детдома стоял мальчишка постарше: худой, слишком бледный, с изуродованной огнем левой щекой. Он опирался на левую ногу, а правую слегка подволакивал.
Ромка быстрым шагом сорвался в его сторону. Когда он приблизился, старший мальчишка полез в карман и достал что-то из кармана.
- На, - сказал он просто. - Это тебе. На память.
Пока хромоногий с ожогом что-то говорил вполголоса Ромке, явно стараясь того убедить не отказываться от шанса жить с родным отцом, Гаранин наклонился к директрисе и спросил:
- Кто это?
- А? - Она моргнула, запоздало переключаясь с его мужественного профиля на мальчишку. - Этот? Наш вечный отказник. С пожаром беда была… родители в деревне напились и дом спалили по неосторожности. Родственников нет. Мы его в семь забрали, сейчас уже десять. Приёмные родители таких не выбирают… - она понизила голос, кивая на ожог и лёгкую хромоту, - сами понимаете, пропащий вариант.