Доктор Торндайк. Безмолвный свидетель

Однако в тучах все же нашлись просветы. Некоторые пациенты оценили внимание, проявляемое мною к их болезни, очевидно, сравнив с небрежным отношением моего патрона, и были определенно дружелюбны. Но в целом меня принимали так, что при появлении каждого нового пациента я испытывал дурные предчувствия.
На четвертый вечер после отъезда Бэксона пришла миссис Сэмвей, и я приготовился снова столкнуться с пренебрежением, но ошибся. Более вежливого обращения нельзя было ожидать, хотя цель этого посещения несколько смутила меня.
  
– Я пришла, доктор Джардин, – пояснила она, – чтобы попросить у вас счет за помощь бедному мистеру Мэддоку. Как вы знаете, мой муж – душеприказчик по его завещанию, и так как мы вскоре возвращаемся в Париж, он хочет рассчитаться.
Я оказался в трудном положении. Я ничего не знал о финансовой стороне практики и думал о том, как бы лучше об этом сказать.
– В пятницу вечером вернется доктор Бэкстон, – замялся я, – если вы можете подождать.
– Это вполне подойдет, – ответила она, – только не забудьте ему сказать, что мы хотим получить счет немедленно.
Я обещал не забыть, а потом сказал, что она, конечно, рада вернуться в Париж.
– Нет, – покачала головой она, – мне скорее будет жаль. Конечно, Кэмден Таун не очень привлекательный район, но он близок к сердцу Лондона, и вблизи есть очень приятные и вполне доступные места. Например, Хайгейт.
– Да, но он все больше застраивается.
– К несчастью, но все равно остаются очень красивые места. Старая деревня по-прежнему очаровательна. И еще Хэмпстед. Что может быть приятней Хита? Но, может, вы незнакомы с Хэмстедом?
– Конечно знаком, – сказал я. – Я живу в «Евангельском дубе», это совсем рядом с Хитом, и думаю, знаю все уголки по соседству. Как раз сейчас собирался погулять по Хиту.
– Это хорошо, – сочувственно произнесла она. – Очень угнетающий район, если нет возможности уйти от него. Нам здесь вначале было очень уныло, особенно после Парижа.
– Вам нравится жить в Париже? – спросил я.
– Не постоянно, – ответила женщина. – Но мы проводим там много времени. Мой муж дилер в области произведений искусства, и ему приходится много ездить. Так мы познакомились с мистером Мэддоком.
– Он тоже был дилером? – спросил я.
– Да, в некотором смысле. Но у него имелись независимые средства, и занятия дилера для него были предлогом, чтобы покупать произведения, которые он не собирался хранить. Он их покупал, а потом продавал, чтобы купить новые. Но, боюсь, я задерживаю вас своей болтовней.
– Нисколько! – возразил я. Мне хотелось поговорить с умным, образованным человеком. – Вы последний посетитель, и надеюсь, моя дневная работа окончена.
Она провела у меня довольно много времени, говоря на разные темы, и наконец заговорила о кремации.
– Думаю, это более гигиенично и здорово, чем обычные похороны, но в этом есть что-то страшное. Может, потому, что мы не привыкли к такому обычаю.
– Вы были на похоронах? – спросил я.
– Да. У мистера Мэддока не нашлось родственников в Англии, поэтому мы пошли оба. Все было очень торжественно и впечатляюще. Гроб поместили на катафалк, провели короткую службу, затем открылись две металлические двери, гроб прошел через них и исчез из вида. Мы какое-то время ждали, и вскоре нам выдали маленькую терракотовую урну, в которой находились две горсти белого пепла. Все, что осталось от нашего бедного друга Септимуса Мэддока. Вы не находите это ужасным?
– Смерть всегда ужасна, – ответил я. – Но когда мы смотрим на пепел дорогого умершего, мы понимаем, что его тело полностью уничтожено, тогда как могила хранит свои тайны. Если бы мы могли заглянуть сквозь землю и увидеть, что там происходит, мы нашли бы медленное разложение более шокирующим, чем быстрое поглощение огнем. К счастью, мы не можем этого сделать. Но мы знаем, что конечный результат один и тот же.
Миссис Сэмвей слегка вздрогнула и плотнее закуталась в накидку.
– Да, – сказала она, вздохнув, – нас всех ждет одно и то же, но лучше не думать об этом.
Мы какое-то время молчали. Я смотрел на лежащий передо мной учебник, не видя его, думая о ее последних словах, пока не поднял голову и обнаружил, что она смотрит на меня с тем же необычным напряжением, с которым смотрела, когда я сидел у тела Мэддока. Встретив мой взгляд, она быстро опустила глаза, но без смущения, и вернулась к своему обычному спокойствию.
Почти подсознательно я ответил на ее взгляд. Эта женщина выглядела необычно. Красивая, да, но того типа, который редко встречается в наше время и в нашей стране; скорее древний или варварский тип красоты, когда женская красота считалась проявлением физической силы. Мне казалось, что несовместимые цвета ее наружности говорят о каком-то необычном смешении рас: чистая розовая кожа, светлые глаза, совершенно черные волосы по обе стороны лба, похожие на маленькие волны, такие же правильные и одинаковые, как «архаичные пряди» у женщин на ранних греческих скульптурах.
Но над всем этим господствовало впечатление силы. Она полная и пухлая, мягкая и почти сверхженственная, гибкая и упругая, да, но для меня доминирующим было впечатление силы – чистой мускульной, не бульдожьей силы мужчины, но мягкой и гибкой силы леопарда. Я смотрел, как она почти расслабленно сидит, склонив голову набок, положив руки на колени, с красивыми, женственными, покатыми плечами, и чувствовал, что она может мгновенно стать активной, деятельной и грозной, как проснувшаяся пантера.
Я сравнивал ее с другими женщинами, которые ежедневно проходят по Миллфилд Лейн, когда она медленно подняла глаза и неожиданно покраснела.
– Я так необычно выгляжу, доктор Джардин? – тихо спросила она, словно отвечая на мои мысли.
Упрек был нацелен точно. Мгновение на моих губах дрожал жалкий комплимент, но я проглотил его. Она не из таких женщин.
– Боюсь, ваша внешность сбила меня с толку, миссис Сэмвей, – виновато произнес я.
– Вряд ли, – с улыбкой ответила она, – но вы действительно смотрели на меня очень внимательно.
– Что ж, – сказал я, приходя в себя, – как вы знаете, кот может смотреть на короля [2].
Она негромко рассмеялась – очень приятным музыкальным смехом – и встала, все еще краснея.
– По тем же причинам, – заметила она, – король может смотреть на кота. Хорошо, доктор Джардин, спокойной ночи.
Она протянула руку, очень красивой формы, хотя и немного большую – но как я сказал, она не маленькая женщина, и, хотя пожатие было мягким, оно, как и ее внешность, создавало впечатление большой физической силы.
Я проводил ее до двери и смотрел, как она идет по грязной улице легкой, плавной походкой, как те женщины, которые на диво всех времен изображены на цвета слоновой кости фризе Парфенона. Я провожал взглядом эту изящную фигуру, пока она не исчезла за углом, потом вернулся в комнату для консультаций, рассуждая, почему женщина такой красоты и очарования там мало меня привлекает.
Практика Бэтсона, помимо многих других недостатков, страдала из-за того, что совершенно не интересна для профессионала. Было ли это обычным состоянием – пациенты узнали обо мне и обратились к более опытным врачам, – не знаю; но после напряженной работы в больнице случаи, с которыми я имел дело сейчас, казались мне малоинтересными. Поэтому возможность получить нового пациента была приятным сюрпризом, и я с энтузиазмом встретил ее.
За день до предполагаемого возвращения Бэтсона мне пришел вызов, доставленный в грязном конверте, когда я сидел у постели последнего пациента в моем списке.
  
– Ждет ли посыльный? – спросил я, открывая конверт.
– Нет, доктор. Он только протянул мне конверт и ушел. Похоже, он очень торопился.
Я развернул довольно безграмотную записку, написанную на обычной почтовой бумаге, и прочел.
«Сэр, можете ли вы немедленно прийти на фабрику минеральных вод на Нортон-стрит? Один из наших работников тяжело поранился.
 
Искренне ваш Дж. Паркер
 
П. С. У него сильно течет кровь, поэтому, пожалуйста, бегом».