Казачонок 1861. Том 8 (СИ)

Но старший из их группы что-то гаркнул - и молодые сразу замерли.
Горец, осадивший их, спешился. Широкоплечий джигит лет сорока или чуть больше. Густую темную бороду уже слегка тронула седина. На нем была добротная черкеска, за поясом кинжал в украшенных серебром ножнах.
Он глянул сперва на валяющееся в стороне ружье. Потом на мою белую тряпку, привязанную к шомполу. После на мой кинжал, который я даже не собирался вынимать из ножен.
  
И только потом посмотрел мне в глаза.
— Ты кто такой? — спросил он по-русски.
Говорил с сильным акцентом, но вполне сносно. А то я уже начал опасаться, что дальше придется объясняться жестами.
— Салам алейкум, уважаемый.
— Ва алейкум салам.
— Я Григорий Прохоров, из Волынской, — представился я. — Пришел с миром. Хотел поговорить с вашими старейшинами. Белое полотно держал, руки на виду, ружье отдал. А вот вашему лихому джигиту всего этого мало показалось. Решил еще и связать меня.
Тот чуть склонил голову и посмотрел на горца, которого я удерживал.
Молодой быстро заговорил, почти зарычал. Видно было, что пытается оправдаться, но на болевом делать это не слишком удобно. Старший резко ответил ему и молодой перестал дергаться в моих руках. Кажется, даже успокоился.
— Я Казбек из рода Даур, аталык этого... хм... юноши. А его зовут Батмир. Прошу отпустить его. Кидаться на тебя он больше не станет.
Вот и имя горячего красавца узнал, подумал я и отпустил нервного джигита.
Горец резко выпрямился, хватаясь за больную руку. Лицо его перекосило от злости и унижения. Пару секунд он только дышал сквозь зубы, а потом дернулся к кинжалу.
Но, уловив суровый взгляд Казбека, сделал два шага назад и пробурчал какое-то ругательство в мою сторону.
Я отметил про себя, что старшего здесь явно слушались. Не будь Казбека рядом, все могло бы развернуться совсем иначе. И для меня это было очень хорошо.
Дурная горячая молодежь у любого народа одинакова. А у кавказцев темперамент особенно ярко выражен. Это я и по прошлой жизни неплохо знал, хоть в 21 веке эти места заселяли уже другие народы, а от прежних черкесов никого, считай, и не осталось. Наверное, воздух здесь такой, подумал про себя с усмешкой.
— Зачем пришел в наш аул? — спросил старший.
— Ищу Бажецук, — сказал я. — И Остапа Ворона. У меня к ним важный разговор.
На имени Бажецук лица у многих изменились. Кто-то нахмурился, кто-то переглянулся. А вот на имени Ворона старший слегка скривился и еще раз внимательно оглядел меня.
— Ворон тебе кем приходится? — спросил он тише.
— Думаю, что другом. Они мне оба не враги. Ни Остап, ни Бажецук. Иначе я бы не приехал один, да еще с белой тряпкой. У меня к ним важный разговор. По делу, которое касается только их и меня.
Казбек ненадолго замолчал, задумавшись.
А я снова поймал недобрый взгляд Батмира. Похоже, нажил я себе тут врага. Для него случившееся было позором, который он просто так оставлять не собирался. Прожигающий взгляд говорил об этом лучше любых слов. Но какого лешего? Я ведь ему вполне вежливо ружье отдавал. Кто ж ему теперь доктор.
— Пока ты на переговорах и будешь гостем в нашем ауле, тебя, Григорий Прохоров, никто не тронет, — наконец изрек Казбек и строго приказал что-то остальным на местном языке.
Кинжал мне оставили. Ружье, валявшееся на земле, забрали.
Казбек сказал, что мы отправляемся в аул. Батмир со своим напарником остались и дальше сидеть в секрете. Уезжая, я в очередной раз поймал на себе недобрый взгляд молодого горца.
Мы въехали в аул.
Я держался прямо. Руки на виду, на людей по сторонам особо не пялился, хотя в свой адрес любопытных взглядов чувствовал немало. Старики смотрели из-за плетней и низких каменных оград. Женщины придерживали ребятишек. Собаки надрывались, почуяв чужого.
Хан кружил в небе, я на время отослал его подальше. Мы проехали несколько дворов, когда сбоку я услышал знакомый голос:
— Гриша? Прохоров? Ты что ль?
И сразу послышался узнаваемый смех, на который я повернулся.
Остап Ворон шагал ко мне навстречу, будто находился у себя дома. Вполне себе жив-здоров. Широкая улыбка, чистая справа, на поясе кинжал. Только вот вороньих шашек я не приметил. Значит, главное дело, ради которого он сюда сунулся, еще не сладилось.
— Ну, Гриша! — развел он руки. Видно было, радовался, что я его нашел. — Вот ведь какой ты молодец! Кремень прямо-таки! Договорились встретиться у Дауров, так ты уже и здесь. И похоже, никакая война тебе не помеха. Ох, лихой же ты казак, Гриша. Лихой!
Мы обнялись. Потом он отстранился и оглядел меня с головы до ног.
— Ты, гляжу, смелый. Один приехал. Ни с кем хоть не успел здесь схлестнуться?
Казбек, стоявший рядом, хмыкнул. И я покосился на него.
— Уже рассказать успели?
— А мне и рассказывать не надо, — Остап прищурился. — Вон по лицам джигитов все понять можно.
Несколько горцев, собравшихся вокруг, переглянулись.
Злобы на их лицах я не увидел. Скорее любопытство. Да и к Остапу они, похоже, относились с уважением. Он тут чувствовал себя как рыба в воде. Значит, приняли как своего, несмотря на то, что воевать с русскими собирались.
— Дядя Казбек, — сказал Остап, — спасибо, что пустили моего друга.
Дальше он что-то затараторил на местном. Не так быстро и умело, как абадзехи, конечно, но для меня все равно абсолютно непонятно. Лишь по жестам и по тому, как Ворон кивал в мою сторону, было ясно, что за меня благодарил.
— Дядя? — тихо спросил я, когда Остап снова повернулся ко мне.
— А как еще? — довольно сказал он. — Казбек, младший брат отца Бажецук. Уважаемый человек. Дядя Лисички. Так что ты, Гриша, гляди, чтобы краснеть за тебя не пришлось.
— Это ты мне сейчас говоришь? — не удержался я.
Остап расхохотался.
— Ну да, ну да. Но тут я человек скромный.
«Скромный, ага», — подумал я.
Остап махнул рукой какому-то молодому горцу и сказал несколько слов. Тот сразу подошел и взял у меня повод, забрав лошадей. Я посмотрел на Ворона.
— Ты тут уже и командуешь?
— Не, просто могу попросить, — с самым честным видом ответил он. Не то всерьез, не то шутя.
Вот ведь зараза. Сам в кунацкой ошивается, явно тоже гость, а меня уже привечает как хозяин. И ведь никто ему слова поперек не говорит. В общем, всё как обычно в стиле Остапа — слегка сумасшедший, вечно на кураже, всегда неунывающий оптимист.
Казбек внимательно следил за нами, потом коротко кивнул Остапу и удалился.
— Пойдем, Гриша, — Остап приобнял меня за плечи и повел через улицу. — В кунацкую пойдем. Чай, лепешки принесут, перекусим, а там и поговорим обстоятельно.
— Пойдем, пойдем, — ответил я.
Дом, к которому мы направились, и правда оказался кунацкой. Не доходя до него с десяток шагов, Остап будто между делом сказал:
— Лисички сейчас в ауле нет.
— То есть как нет?
— Вот так. Уехала по военным делам, — ответил он и глянул на меня. — Ты же сам понимаешь, Гриша, девка она у меня шибко непростая.
— Что есть, то есть. Надолго уехала?
— Не знаю. Тут нынче все вверх тормашками. Вот и Лисичка без дела сидеть не стала.
— Понятно, — сказал я, хотя ситуация нынче была далека от понятной.
— Я вот у отца Бажецук руки ее попросил, — горделиво сообщил Остап и, предупреждая мой вопрос, пояснил:
— А что? Я парень видный, казак боевой. Пусть сейчас малость в розыске, так это дело поправимое.
— Хм... поправимое, значит... — пробормотал я, не слишком-то разделяя его оптимизм.
Мы поднялись на низкое крыльцо. Остап остановился, не сразу взявшись за дверную скобу.
— Только ты, Гриша, не подумай дурного. Пока ответа нет, я здесь вроде гостя живу. Бажецук в отчем доме, а я в кунацкой. Все чинно, как положено. Раньше мы с ней по горам да по лесам шлялись, там дело другое. А тут родня, старики, обычаи. Понимать надо.
  
— Значит, ждешь ответа?
— Жду, — кивнул он. — Отец ее человек непростой. Сразу ответа можно не ждать. Говорить с родней станет, с людьми уважаемыми. А пока я тут, в кунацкой, живу. И ты со мной располагайся. Тебе тоже место найдется. Сейчас еды принесут, отдохнешь.