Развод в 50. Старая жена и наглый бывший (СИ)

– Ты, если рассчитывала на то, что пришла в богадельню, то ошиблась не по-детски. Разворачивайся и шуруй отсюда. Я милостыню не подаю.
У мальчишки были глаза Орхова. Только потерянные и ничего не понимающие. А я уже знал, что дети в этом возрасте осознают и все понимают. Блин, у меня Вадимка разбирался во всяких головоломках лучше, чем любой взрослый.
Но мальчишка был странным.
  
– Давид умер. И Света тоже. – Шепнула Ольга, трясясь. – Я знаю, что вы тот человек, который человек чести. И вы не откажете. Это их сын. Единственный сын. Поздний сын. Так получилось, что кроме меня и мамы у него никого нет. А ни я, ни она никогда не могли предположить, что такая беда может нагрянуть внезапно.
С Орховым у меня были плохие отношения после той истории с заводом, с грузом, который собственно, потом нашли. И так по-дурацки нашли, выйдя на одного из учредителей завода. Собственно, когда вышли, завод и начал потихоньку рушится. Потому, что судебные иски. Потому, что требования спонсоров. Один учредитель решил в карман себе бабки положить и подставить простых работяг. Но суть в том, что отношения испортились не из-за самой ситуации, а из-за того, как повёл себя Давид и его жена.
Маринка была потеряна, беременная ходила Вадимом, а Андрюха маленький на ней висел. А когда Марина рассказывала, что её Света чуть ли не пинками гнала по гололёду, я просто понимал, насколько люди твари. Вот именно, что в сложный момент, когда тяжело, когда женщина остаётся одна беременная, с ребёнком на руках, те, кого считали ближе всех– первые начинают шпиговать эту женщину вилами.
Отношения поэтому испортились, а не потому, что кто-то там не нашёл какую-то фуру. Я когда вышел из сизо, первое , что сделал – поехал к Орхову и морду начистил так, что страшно было смотреть. Не от того, что на меня он думал, будто бы я всех хотел оставить с носом. А от того, что Маринка осталась одна и тот человек, на которого я рассчитывал – первый бросался.
После того случая мы особо нигде не пересекались. Наши пути разошлись. Я продолжал впахивать. Давид пытался найти золотую жилу среди работы. Только что-то все никак не выходило.
Я за золотой жилой никогда не гнался.
Я гнался за тем, чтобы быть стабильным, быть основательным, чтобы моя семья не голодала, никогда не терпела какие-то лишения. Мне было достаточно всегда того, что мы имели. Я никогда не спал и не грезил о том, что на меня свалится миллиард.
Нет.
А у Орхова было такое, что где-то здесь надо что-то подсуетиться, там подсуетиться. Поэтому отношения испортились.
И глядя на девицу, которая держала мальчишку на руках, я ничего не мог сказать.
– Пожалуйста, помогите. Помогите, я вас прошу. Я не работаю. У мамы пенсия маленькая. Она не может сидеть с Назаром, потому что гипертоник. Я оставляю их на день, а вечером вызываю одну скорую за другой. Я знаю, что вы можете помочь. Я знаю, что вы хорошо дружили. Вы общались очень долго.
– Но надеюсь, ты также знаешь о том, что произошло и почему мне абсолютно безразлично, что ты сейчас рассказываешь? – Холодно и медленно произнёс я тогда Ляле.
Она качнула головой, затряслась.
– Вы не понимаете. Назар не говорит с тех самых пор, как Света с Давидом ушли. Мы не знаем, что делать. Денег на какое-то нормальное лечение, не в государственной клинике, где все отмахиваются и назначают коррекционный детский сад, у нас нету. А я знаю, что нам не нужен коррекционный детский сад. Потому, что Назар разговаривал нормально. Разговаривал в силу своего возраста. Но сейчас, что происходило, это никак невозможно объяснить другими словами, кроме как шок от потери родителей. И чтобы как-то его вывести из этого шока, нужны средства и время. У нас этого ничего нет. Пожалуйста, помогите. Я знаю, что Давид никого, кроме вас, никогда не ставил в пример. Он всегда говорил, что Егор Донской самый честный человек, которого он когда-либо знал.
Мне бы тут растрогаться, подумать, что все это действительно так. Только вот, слава Богу, я большую часть жизни уже прожил. Я сталкивался с человеческой мерзостью, с глупостью и самое, что дебильное – с подлостью я тоже сталкивался.
– Меня это не интересует. Если у мальчишки нет родителей, есть какие-то дотации, выплаты по утере кормильцев – все это присутствует.
– Вы серьёзно?
Девица вздохнула и передёрнула плечами, светлые локоны в тонкой косе, упали с плеча.
– Вы серьёзно считаете, что три двести хватает хоть на что-то? Приём у частного невролога стоит пять тысяч.
Я вздохнул, потянулся, открыл ящик стола и вытащил стопку тысячных купюр. Держал на всякий случай всегда в столе бабки. Когда надо что-то быстро оплатить. Когда надо кого-то умаслить.
– На, держи. Тут примерно сотка. Тебе хватит.
– Вы не поняли. Пожалуйста, как-то повлияйте на ситуацию. Я не знаю, как это правильно строится, но вопрос опеки у нас тоже остро стоит. Вы понимаете, что Назара могут забрать и поселить в детский дом?
– Ну, ты же тётка. – Логично заключил я. – Ни одна служба опеки не будет забирать ребёнка из семьи.
– Так они заберут, потому что я не работаю. Потому, что у меня нет никакого дохода. Потому, что мать пенсионерка на мне. Потому, что квартира, в которую мы переехали – ипотечная. Я продала мамину квартиру, чтобы закрыть эту ипотеку. Но денег не хватило. И оказывается, когда наследуешь, когда вступаешь в наследство, наследуются и долги тоже. То есть, ипотека по наследству перешла, понимаете? Пожалуйста, я вас прошу, помогите. Я не ради себя пришла уговаривать вас. Не ради какой-то старой былой памяти. А ради Назара . Пожалуйста.
Она тяжело задышала и не справившись, спустила мальчишку с рук. Он стоял, осматриваясь и теребя кончики пальцев. Я смотрел и понимал, что все это какая-то лажа.
– Деньги взяла и ушла. Я и так сделал больше, чем мог бы.
Мальчишка шагнул вперёд. Закусил нижнюю губу. Волосы тёмные и голос тихий.
– Папа…
  
Глава 64
 
Егор.
Стоял тогда, смотрел на мальчишку. А ведь по сути – два половозрелых идиота разосрались, и ни один, ни другой не оказался виноват. Расплевались, словно разговаривать никогда не умели.
И вот мальчишка сейчас перебивается.
Тряхнул головой и снова кивнул на деньги.
– Забирай и уходи. – Произнёс, разворачиваясь и стараясь не смотреть на мальчонку.
Вот в этом у меня, наверное, была беда. Я вроде резкий, нетерпеливый, но припадочный, как любила говорить Маринка. А вот с детьми у меня всегда сложно было. На то они и дети. Я не понимал, как можно проявлять силу в отношении слабого. Учить – да. Матюгнуть пару раз – да. Подсрачник выписать – без проблем. Но не воевать.
И мальчишка не виноват был.
Ляля подхватила его на руки. На деньги посмотрела и дёрнула плечом.
– Я не деньги прошу. Я помощи прошу. Хоть какой-нибудь. Мне что делать, когда опека придёт?
– Деньги возьми. Будем считать, что на рождение подарил.
Но Ляля хлопнула дверью.
А через пару недель снова появилась в поле зрения с мальчишкой. Он сидел, осторожно махал рукой в мою сторону и тихо повторял под нос себе:
– Папа, папа.
Я не знал, с чем было это связано. Мне казалось, что просто ребёнок от шока, от того, что он мать с отцом исчезли, не может пережить потерю.
– Я вас прошу, помогите. Давид всегда говорил, что как бы плохо ни было, как бы все ни рушилось, но Донской – тот человек, который до последнего будет за правду. Ему я доверял всегда, как самому себе.
Я брезгливо поджал губы.
Да, да, доверял. Отлично доверял, что когда весь замес пошёл, жену мою пинками гнали. В жопу такое доверие.
  
– Я вас прошу, помогите.
– Слушай, чего ты ко мне пристала? Деньги возьми и всё. – Недовольно произнёс, раздражаясь на всю эту ситуацию.
А мальчишка ручонки ко мне потянул.
– Папа? – Спросил неуверенно и посмотрел напуганными глазами.
– Твоего папы… – Начал было я, но Ляля дёрнулась.