Обратный отсчёт 2 (СИ)

— Смотри, — сын вытащил серебряную монету и, не сильно напрягаясь, согнул ее пальцами. — Я дуб крепкий, меня ветерком не сдуть.
— Ох, Саша, Саша! Здоровье — это такая ценность, которую потерять гораздо легче, чем кажется. Просто пообещай.
— Хорошо, — набычился сын.
— Эх ты, «бычок», — улыбнулся я и дружески похлопал его по плечу.
Он не обиделся. Мы поймали ту редкую минуту, когда все просто и ясно. Когда отец и сын чувствует себя не только родственниками, но добрыми друзьями.
  
Я вздохнул.
— Что, папа, не так?
— Не уверен, что обрадуешься, если объясню.
— Ты о чем?
— Я скучаю по младшим детям.
— Хочешь снова жить с Катишь? — в голосе сына чувствовалось напряжение.
— Ни то чтобы жить… Навещать. Ты же не будешь против? Вот как скажешь, так и сделаю. Мне куда важнее собственных желаний наше единство.
Александр неожиданно сдался:
— Как мужчина, тебя понимаю. И сочувствую твоему одиночеству. Не могу тебе мешать. Тем более год траура по маме прошел…
— В свет Катю не потяну, — тут же пообещал я. — В ноябре на празднике Георгиевских кавалеров царствующий дом будешь представлять ты вместе с Минни. Сошлюсь на болезнь.
Сын удивлённо на меня посмотрел. Александра II не без оснований подозревали в ревности к власти, а тут такое предложение! Ежегодное чествование 27 ноября георгиевских кавалеров считалось один из важнейших государственных мероприятий.
— Ты так изменился! Скажу честно: таким ты мне нравишься больше.
— Вот и чудно. Нам с тобой нужно быть едиными, как никогда. Предстоит ожесточенная борьба.
— Ты о чем?
— О декабрьской сессии Государственного совета, на котором будут приняты или отвергнуты Земский собор и правительственная программа решения крестьянского вопроса. Это будет судьбоносное заседание.
 Глава 21 
В царствование Александра II император нередко утверждал законопроекты, минуя обсуждение в Государственном Совете. Однако я не решился нарушать законный порядок в столь сложном случае, как новая правительственная программа реформ и введение нового органа в структуру государственного управления.
Понимал, и то, что со стороны сенаторов возможны серьезные возражения против вносимых министрами проектов, существенные изменения или полный отказ. Если мнения разделятся, у меня было право утвердить точку зрения меньшинства. Опять же злоупотреблять им не желательно. Хотелось обставить все четко.
Пришлось покрутиться. На это ушла вся осень.
По вторникам, рано утром, мне доставлялись мемории Государственного совета. Их требовалось прочесть и одобрить тем же днем, если объем документа не превышал 80 листов. Если больше, то следующим утром.
Подавал их государственный секретарь Егор Абрамович Перетц. Этот чиновник — сама усидчивость. Но вид имел непредставительный — невысокий, худощавый, с тонкими чертами лица, которые портили нелепые бакенбарды, превращавшие его в подобие мартышки. Однако он мне на многое раскрыл глаза, заранее предсказав немалые сложности.
— Может, придать заседанию публичность? — предложил я.
Перетц меня отговорил:
— Уроним авторитет высокого собрания, его образ компетентного, почти античного собрания мудрецов.
Он знал, о чем говорил. В задачу госсекретаря входило «отполировать» мемории Госсовета, придать им иллюзию безупречности. Бледный вид сенаторов, скудость мысли и неумение ее выразить — вот что могло открыться широкой публики. А также явное нежелание поступаться своим монопольным положением. На меры борьбы с крестьянской разрухой Госсовету по большому счету плевать, а вот Земский собор — это явная угроза.
Ну, я тоже не лыком шит. Необходимый кворум, 66 человек в красных сенаторских мундирах с золотым шитьем — не бог весть какая цифра. Подобрать к большинству ключик не так уж сложно. Кому-то достаточно пообещать опубликовать книгу за казенный счет, кому-то — устроить родственника на хлебное место, кому-то срочно понадобились деньги. Обрабатывали сенаторов Лорис и Игнатьев, став на время ситуативными союзниками.
Перетц подсказал еще один ход. Обычно члены Совета видели императора исключительно на торжественных заседаниях. Мое присутствие в зале и понимание, чего лично я хочу, окажет решающее влияние — «придаст жизни», по его определению. Как-никак все приносили присягу «верно и нелицемерно служить, и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству». Вот пусть и повинуются.
Заседания проходили в Большой Белой столовой Мраморного дворца. В этот раз решили собраться 1-го декабря, практически сразу после торжественного приема в честь георгиевских кавалеров в Зимнем. Цесаревич на нем неплохо поработал, в смысле обработал особо неуступчивых. Результат его усилий налицо — больше половины членов Госсовета прибыли на сессию, хотя для кворума достаточно трети.
Сквозь щелку в двери мог наблюдать сборище наших титанов мысли, топтавшихся вокруг столов, расставленных в два круга — большом и малом.
Шептались о разном. О моей встрече с братом Николаем, на которой я не подал ему руки. Что акции Лориса высоки, а Игнатьева — еще выше, и что оба ловкачи и фокусники. О замене казни народовольцам бессрочной каторгой. Об отставках друзей и падениях врагов. Лишь одно старательно обходили стороной — мое согласие не распространять на сенаторов подачу декларации о доходах.
Пришлось бросить и такую подачку забронзовевшим сенаторам. В противном случае существовал риск, что заседание завершится полным фиаско, несмотря на мощную подготовку.
— Его императорское величество Александр Второй! — громко объявил Перетц.
Вошел. Огляделся.
Красиво. Стены украшали многочисленные барельефы из матовой фарфоровой массы. Но еще прекраснее выглядел наборный паркет работы Ринальди.
Правда, общий вид портили склонившиеся передо мной лысины и плеши, помятые старческие лица и редкие злые взгляды. Особо ненавидящий — от Победоносцева. Сенатор назначался пожизненно, но была лазейка отправить его в почетную отставку, переведя его в «неприсутствующие». Не стал злоупотреблять этим правом с Константином Петровичем. Из-за цесаревича. Ждал от него неприятностей, был к ним готов.
Я подошел к возглавлявшему Совет великому князю Константину Николаевичу и подал ему руку. Он обнял меня, ответил ему тем же. Потом обнялся с Михаилом Николаевичем. Поздоровался с собравшимися. Обратил внимание на приглашенных на заседание «сведущих людей», стоявших рядом с чиновником канцелярии, который вел журнал заседания.
— Садитесь господа! — предложил, пройдя на свое место, прямо напротив кафедры для выступающих.
Костя, с некоторою расстановкой и чрезвычайно взволнованным голосом, объявил:
— Начинаем заседание!
Он не выглядел слишком довольным. Идея Земского собора не находила отклика в его душе. Брат бредил парламентским образом правления, очень близко к сердцу принял неудачу с подготовительными комиссиями. Теперь ему пришлось, наступив на горло своей песне, вести Совет и так направить обсуждение, чтобы сгладить острые углы в нужном ключе.
  
К кафедре вышел граф Лорис.
— Правительство проделало большую работу, дабы дознать желания, нужды и состояние населения разных губерний. И вот, к чему мы пришли.
Он принялся зачитывать проект решения «о мерах к облегчению крестьянского хозяйства», одобренный проведенными ранее Особым совещанием и Советом министров. Перечислил основные пункты: скорейший выкуп временнообязанных с дисконтом в 20 процентов; поэтапное снижение выкупных платежей с тем расчетом, чтобы крестьянство освободилось от них уже через пятнадцать лет; отмена круговой поруки и разрешение выхода с землей из крестьянской общины; отмена стеснений на отлучку из общества, беспрепятственная выдача крестьянам паспортов; льготные условия аренды казенных земель; меры помощи в получении кредита, включая учреждение Крестьянского банка; госзапасы на случай неурожая; создание при министерстве госимущества Департамента переселения и наделение его специальным фондом.