Обратный отсчёт 2 (СИ)

Трубецкой бастион был сооружен меньше десяти лет назад как следственная политическая тюрьма. Все камеры одиночные. Режим относительно строгий, как вскоре убедился.
Первым, что бросилось в глаза в первом помещении, оказалась инструкция на стене в стеклянной рамке и большая круглая, как бочка, печь, дышащая жаром. Здесь принимали арестантов.
Мы проследовали дальше, в коридор с камерами. У каждой к стене был прикреплен бак для воды, водопровод сюда не провели.
  
Контраст после дворцовых интерьеров, безусловно, ошеломительный. Однако оказалось, что насчет «самой страшной тюрьмы» я несколько погорячился. По крайней мере в отношении камер для подследственных в Трубецком бастионе.
Одну мне показали — № 47, теплую и светлую, ждущую постояльца.
Выставочная? Вряд ли. Но где стены в плесени и влаге, где всепроникающая сырость, пронизывающий до костей холод, забеленные окна и прочие ужасы? Этажом ниже? В другом равелине? Да, пол асфальтовый, мебель железная и прикручена намертво к полу. Да, стены и потолки давят, и чувствуешь себя как в склепе. Ну так на то она и тюрьма для особо опасных преступников. Сюда невинных овечек не доставляют.
— На что жалуются заключенные?
Жандармский поручик, мой провожатый, разгоняя могильную тишину и гнетущую атмосферу каземата, звякал и сверкал бирюльками своей формы — шашкой, шпорами, металлическими эполетами, аксельбантом, портупеей. И тараторил, не закрывая рта, получив мое разрешение.
— Больше всего, что отрезаны от мира. Потом — что на «ты» их называют. Что окна на стены смотрят, солнца не видать.
Надо же! Идут за народ на смерть, а сословные привычки никуда не делись.
— Книги, бумага, чернила?
— Выдаем-с! Библиотека имеется.
— А что с питанием?
— Порции солидные. Заключенный Тригони надысь просил оставить ему жаркое, чтобы вечером съесть. При приеме пищи выдается серебряная ложка и салфетка…
— Каторжникам⁈ — эта «серебряная ложка» меня вконец запутала.
— Никак нет! Только тем, кто ждет приговора. Ежели осужден к каторге в нашем остроге, то обхождение вовсе иное. И одежда, и голову бреем, как полагается, и кандалы, — испуганно оправдывался жандарм.
— Прикажите подследственных к узникам приравнять? Последних кормят на пятьдесят копеек в день. А этим, — он кивнул на дверь камер с узкой смотровой щелью, — обхождение мягкое.
Я отмахнулся: потом, все потом. Но рассказ жандарма заставил задуматься.
Пока шли по большому, ярко освещенному и опрятному коридору к лестнице на верхний этаж, где проводились допросы, ворочал в голове следующее соображение.
Получается, убийственный для узников режим был установлен позже, при моем наследнике. Вовремя сообразив, что показательными казнями только злят весь мир, решили узников уморить, и все получилось. Тихо, без широкой огласки. Умер Максим да и хрен бы с ним. Пожалуй, это метод. Власть, не умеющая себя защитить, это профанация власти.
Жандарм, будто опьяневший от близости к самому царю, не унимался и переключился на рассказ о допросах Рысакова:
— Какое ничтожество! Полуграмотный рабочий в засаленной блузе толкует о суде истории. Наглость! Заучил и повторяет чужие слова! Зря мы с эими мастеровыми цацкаемся. Мол, они как дети. Не ведают, что творят. Злость в них сидит — вот что вижу. Страшная злость, на грани ненависти. Еще хлебнем с ними лиха. Как по мне, так в морду. Или плетей.
В отличие от своего коллеги Судейкин действовал тоньше. Даже не пугал. В душу влезть пытался. С образчиком его метода мне посчастливилось познакомиться, когда услышал краем уха, как он вел допрос. Из коридора, сквозь слегка приоткрытую дверь в камеру. Ее, как я понял, специально так держали — для достижения большего доверия с потенциальным двойным агентом.
— Вот вы думаете, Сергей Петрович, — вальяжным и ровным тоном разглагольствовал Георгий Порфирьевич, — что могу сделать с вами буквально все, что захочу. Что отсюда можно выйти или ногами вперед, или став осведомителем. Но разве я хоть раз об этом заикнулся? Вы только вникнете: ведь это мы, жандармы и революционеры, толкаем вперед Россию.
— Вы⁈ — возмутился допрашиваемый.
— А кто же? Знали бы вы, сколько проектов либеральных реформ создается в стенах, где раньше сидело ненавистное вам III Отделение!
И ведь не врет, хмыкнул я. Лорис как раз в кабинете Бенкендорфа устроился.
— Кого это он путает? — шепнул на ухо поручику.
— Сергея Дегаева, — ответил он мне также шепотом.
Знакомая фамилия. Где-то ее слышал. Судейкин как-то раз упоминал. Но, кажется, я знал ее и раньше. Что же с ней связано?
— Намекаете, что мы союзники? — неверяще прошелестел голос Дегаева.
— Конечно. Лично я за общественный прогресс.
— Мне нужно подумать, — растерянно ответил арестант. — Это все как-то слишком ново.
— Думайте. Никуда не тороплю. В вас скрыт великий потенциал, только сами в себя не верите. А между тем могли бы возглавить всю «Народную волю».
— Я⁈
— Вы! Теперь, когда погибли фанатики-главари…
В ответ раздался слабый вскрик.
Мне надоело подслушивать. Да и как-то это неприлично в моем положении.
— Позовите Судейкина, — приказал поручику.
Григорий Порфирьевич не поверил своим глазам, когда выглянул в коридор.
— Где Рысаков?
— С ним Плеве работает, государь. Я провожу.
Мы прошли дальше. Остановились у одной двери, плотно прикрытой. Судейкин позвал тюремщиков, назвав их «присяжными»:
— Входим в камеру, и вы будете держать Рысакова за руки.
— Думаю, в этом нет нужды. Он из породы трусов, — отмахнулся я.
— Я настаиваю! Полковник Ширинкин меня без соли съесть, если что-то случится.
— Оставь, майор. Заходим.
Мы ввалились в камеру со сводчатым потолком.
В бастионе не было специальных комнат для допроса — обычная одиночка. Рысаков сидел на прикрученной к стене железной кровати, а Плеве — на табурете за небольшим столом.
При моем появлении у прокурора округлились глаза.
Рысаков, рыжеватый, широкоплечий блондин, поднял опущенную голову, посмотрел на меня с тоской и никак не среагировал. То ли не поверил в возможность такой встречи, то ли отупел от страха, то ли ему сейчас все до фонаря.
К нему подскочили надзиратели, схватили за плечи и вздернули на ноги.
Невысокий, совсем юный и какой-то рыхлый что ли, отметил я про себя. И затравленный. Не похож он на крепкий орешек, совсем не похож.
— Государь! — выдохнул неверяще Плеве.
— Что тут у вас?
— Пока молчит, — повинился прокурор, приходя в себя.
— Он понимает, что его ждет?
— Кажется, не очень. Этот типаж такой. Тугодум. Он и сейчас не понял, кто к нему пришел. Николай! Очнись! Государь перед тобой!
Рысаков глупо захлопал глазами и промолчал.
— Ты зачем меня хотел убить? — спросил у него как можно строже.
Дурацкий, если подумать, вопрос, но у меня были свои резоны его задать. Играть в следователя я не собирался.
— Я⁈
— А кто же? Вздернут тебя!
До Рысакова наконец дошло, что происходит, что отпираться смешно, когда тебя взяли в бомбой в руках во время теракта, когда были взорваны царские кареты.
— Я не хотел! Это все Желябов, — взвизгнул он в идиотской подростковой манере, когда все кругом виноваты, кроме него. — Он меня подбил. Все говорил: мы сила, нас боятся, мы даже на внешнюю политику будем влиять.
Все рассмеялись.
— Нашелся министр иностранных дел!
  
Рысаков обреченно сник.
Я скептически хмыкнул.
— Эх, ты, революционер, штаны на лямках. Даже бомбу бросить не смог.
— Испужался, — вскинул голову Николай.
Плеве, как акула, почуявшая кровь, внезапно бросился в атаку, забыв о субординации.
— Где бомбу получил? Отвечай царю! — выпалил почти в ухо Рысакову.
Юнец дернулся, обмяк на руках державших его надзирателей. Однако не ответил. Сжал губы упрямо.