Обратный отсчёт 2 (СИ)

Долг и честь! Вот что ими двигает, а не слепой фанатизм, как у тех, кто собрался меня взорвать. Они истинные герои!
Была, не скрою, идея устроить большую облаву. Но от нее отказались. Велика вероятность, что подпольщики ускользнут. Мы же не гитлеровцы, чтобы всех повально к стенке ставить и поголовно проверять. Так что — ловля на живца. Только хардкор! И… если уж совсем по правде, пленные нам не нужны. Только один.
  
— За мной, государь, — окликнул Богаевский.
Подъем на самый верх.
Здесь меня ждал Ширинкин. Сдав эстафету, капитан убежал командовать «засадным полком».
Узкая лестница на чердак без малейшего следа пыли. По ней за последние дни, полагаю, поднимались-спускались столько, сколько за год в обычное время. Как только смогли сохранить все в тайне⁈
Полутемный чердак, освещенный бледным зимним светом сквозь слуховые окна, встретил меня терпким пахучим запахом махорки. Засыпка от грызунов, дерево защищает.
— Осторожнее, государь, — предупредил Ширинкин, показав на элементы чердачных перекрытий из мощных бревен.
Солидная конструкция — стропила из бруса, обрешетка из толстой доски. Сухо, прохладно, ни одного следа протечки. Умели предки дворцы строить.
Сберегая голову, проследовал к нужному слуховому окну.
У соседнего, приоткрытого, на расстеленной шинели лежал преображенец, сжимая не берданку, а интересную винтовку с длиннющим оптическим прицелом. Рядом тонкостенный деревянный футляр.
Снайпер! Как Ширинкин обещал! Первая проба пера. Доведется ли ему выстрелить?
— Время? — обернулся к полковнику.
— Выезд через пятнадцать минут.
Я кивнул и приблизился к окну. Осторожно посмотрел вниз, отметив, что стекла заранее протерли до блеска.
Подо мной лежал мертвый, укрытый белым саваном Михайловский сад с замерзшим прудом. Голые деревья чернели, разбросав в стороны ветви, словно бессильно разводя руками. Две дуги извилистой дорожки, ближайшей к набережной, были очищены от снега.
Сваленный в кучи, снег теперь занимал пространство между решеткой и дорожкой. Где-то под ними прятались солдаты, но я их не мог различить, даже глядя сверху.
— Не вижу засады. Белые балахоны? — уточнил у Ширинкина.
— Все белое, даже валенки.
Потянулись минуты ожидания.
Я стоял неподвижно. Пялился на набережную, просматривающуюся лишь фрагментами, — решетка Михайловского сада мешала. Чугунное кружево в виде лозы и цветов словно парило в воздухе, но сейчас ажурные линии совсем не восхищали. Раздражали, затрудняя обзор. А еще толстые столбы… Солдатам придется бить практически в упор.
Неторопливая воскресная жизнь центра Петербурга. Людей немного. Глаза отмечали неподвижные фигуры. В каждой мне виделся террорист, и далеко не факт, что не угадал. Вон тот, в студенческой шинели, прислонившийся к решетке набережной, — случайно не Гриневицкий? Волне может быть.
Скосил глаза на снайпера. Из окна дуло. Холодно ему, бедняге.
Почему, интересно, народовольцы ни разу не прибегли к винтовке? Среди них не могло не быть охотников. Я не про сегодняшнюю ситуацию. Трудно попасть в человека и завалить его насмерть, когда он движется в карете. Но ведь хватало и иных возможностей. Случаев, когда цель, то есть император, могла оказаться метрах в ста от стрелка. И когда позиция позволяла скрыться.
Вроде даже не рассматривали такой вариант. Где-то читал, что из идейных соображений, из патологической жертвенности. Полная чушь! Идейность не мешала ни мост заминировать, ни поезд взорвать. И сбежать после убийства.
Как Кравчинский.
Или Левушка Гартман.
Эта сволочь купила дом в Москве за Рогожской заставой, откуда осуществлялся подкоп под полотно железной дороги для закладки мины. Покушение не удалось, Гартман сразу удрал во Францию. И наслаждался парижской жизнью, грелся в лучах славы, в аплодисментах европейских социалистов. Мы потребовали от французского правительства его выдачи. И не срослось. Такой вой поднялся, столько вони! Даже Виктор Гюго подключился.
Кого защищаете? Террориста? Придет время, и это скудоумие бумерангом ударит по французскому народу. Рассказать бы парижанам, как в будущем их потомков расстреляют из автоматов идейные последователи русских «революционеров». «Ах, это другое, это мусульманский фанатизм», — заноют в ответ. Так и здесь фанатики. Клинические. Возвели ложную теорию в верование и пошли по трупам.
— Государь, время! — мне протянули бинокль.
Я проморгался, приник к окну.
Сначала ничего не происходило.
Затем показались кареты. Впереди двое казаков с пиками в руках.
И сразу загремели взрывы. Один, второй!
Бах! Бах!
Все не так, как было с настоящим Александром!
Затрещали винтовочные выстрелы.
Трах, трах, трах!
Часть набережной скрыла белесая завеса.
Из нее вырвалась конная группа.
Конвойцы. Четверо! Они, как было оговорено, отступили назад, чтобы не попасть под дружественный огонь. И заодно перекрыли метальщикам пути отступления на Инженерную. Казачьи пики тянулись не к студеному серому небу, а изготовлены к бою.
Где еще двое, передовые? Неужто убиты⁈
Прижал бинокль к глазам, силясь разглядеть детали.
Трах! Трах!
Дым немного развеялся.
На снегу несколько неподвижных фигур.
Кто-то истошно вопил, надрывая связки. Кто-то порывался бежать. Ржали кони, и в этом звуке отчетливо слышалось рыдание.
Передняя карета лежала на боку, из нее пытался выбраться не то Юрьевич, не то Домерщиков. Лошадей не было, похоже оторвало всю переднюю часть, и они ускакали. Жив ли кучер?
Из второй, менее развороченной и оставшийся на всех четырех колесах, выбрался Кох в моей каске, нижняя часть лица прикрыта башлыком.
Меж решеток ограды в сторону моего телохранителя мелькнула высокая тень, не разглядеть. С высоты видна лишь часть фигуры налетчика.
На ловца и зверь!
У Коха в каждой руке по револьверу, и он встретил нападавшего с кинжалом сдвоенным выстрелом. Снес с ног!
Слева от меня громыхнул выстрел. Снайпер вступил в игру.
В кого стрелял?
На противоположной стороне набережной на снег опрокинулась маленькая фигурка. К ней уже бежали люди, прыгая из распахнутых окон на первом этаже ближайшего дома.
Наступившая тишина оглушила.
Я тянул шею, силясь разглядеть общую картину и убрав от глаз мешавший бинокль. Но видел только свою дымящуюся карету с развороченным передком, лошадь, неподвижно лежащую на боку. И ее напарницу, тревожно рвущую узду. И другую, с пустым седлом, мчащуюся в сторону Мойки. И несколько изломанных тел, одно — в чекмене.
Несчастный казак!
Как ж мешает садовая ограда!
К ней изнутри приникли замершие фигуры в белом, высунув стволы винтовок сквозь чугунное литье. Я и не заметил, как солдаты заняли позиции.
С набережной слышались громкие команды. Кого-то пытались задержать.
Дай бог, Рысакова! Его рукописный портрет (Судейкин постарался, воспользовавшись услугами столичных филеров!) раздали всем участникам засады со строгим наказом на поражение не стрелять, брать только живым. Даже если будет с бомбой.
— Джандаба! — вырвалось эмоциональное, грузинское у Вачнадзе.
Наверное себя пожалел, что не в бою, а здесь, за моим плечом.
Набережная постепенно заполнялась людьми. Подъезжали сани, бежали зеваки, неслись трели полицейских свистков. На льду канала происходила какая-то возня. Там тоже устроили засаду, поставив еще во время Масленицы две неприметные будки. Пригодились?
Солдаты в саду покинули свои позиции и гуськом потянулись в сторону Фрейлинского флигеля. Похоже, все закончилось. Но снайпер у слухового окна все также лежал, не выпуская винтовку. И Ширинкин напряженно вглядывался вниз. Считал потери? Или ждал повторения нападения?
  
Сколько же людей пострадало!
Меня бросило в жар.
Расстегнул шинель. Одернул мундир. Бомба в ноги не прилетела, а значит, не появится теперь реликвия — темно-зеленый мундир лейб-гвардии саперного батальона, изорванный ниже пояса в клочья и сохранившийся потом в коллекции Эрмитажа. Мундир как мундир — таких у меня много. И все целы. Пусть впредь так и будет.